После Вены прошли три сезона, и каждый предлагал на закуску какой-нибудь хоккейный деликатес: Гренобльские игры или стокгольмские чемпионаты мира 1969 и 1970 годов. Приближалась весна 1971-го, а с ней и первенство мира в Швейцарии. Состав сборной страны омолодили шесть новичков. Я был седьмым. Вопрос о другом вратаре решался в Братиславе между Дзуриллой и Сакачом.

Два отличных голкипера в одном клубе. В конце концов предпочтение было отдано Сакачу.

Тренеры Питнер и Костка окончательно решили вести игру тремя полными пятерками и уже в ходе подготовки последовательно чередовали пары защитников вместе с тремя атакующими звеньями. Кроме того, тренеры впервые добились возможности провести достаточно длительную трехэтапную подготовку, интересную и разнообразную.

Сборы перед чемпионатом начались на снегу в Свратке, продолжались на льду в Йиглаве и закончились тренировочными матчами в Праге. Так как в Стокгольме чехословацкая команда дважды занимала только третье место, в Швейцарию мы отбывали без особых надежд и шумихи.

Первую половину чемпионата мира 1971 года мы играли в Берне. В маленькой, тихой, спокойной гостинице в Герцензее, где мы жили примерно в тридцати километрах от города, тренеры отвели меня в сторону и сказали:

- Мы планируем тебя первым номером, Сакач пойдет вторым. Будь готов к тому, что тебе придется стоять во всех трудных матчах. Если захочешь дать себе передышку — скажи, тогда в матчах полегче тебя заменит Сакач. А если будешь чувствовать себя нормально, можешь отыграть хоть все.

Это и вдохновляло, и обязывало. Но я верил в себя еще и потому, что в свои двадцать шесть лет, собственно, впервые в своей хоккейной жизни получил самое лучшее, совершенно безукоризненное вратарское снаряжение.

Но начало было жуткое. Мы вышли на лед против американцев и проиграли — 1:5; в первый же день мы лишились двух очков, потерпев поражение от команды, которая до конца чемпионата выиграла еще только один матч и покинула группу «А».

Третью шайбу мне забили из угла площадки, чуть ли не «из раздевалки», и в ворота встал Сакач. В кои-то веки я опять попал на чемпионат — и такой бездарный старт! Из глубин памяти всплыло воспоминание о Вене и вместе с ним страх, что меня опять вычеркнут из сборной, на этот раз навсегда.

Проиграли мы и второй матч, со шведами 5:6, хотя играли уже лучше, чем в первом матче. В воротах стоял Марцел Сакач. После игры тренеры сухо сообщили мне:

- С завтрашнего дня опять стоишь ты.

Эти слова не выходили у меня из головы, укрепляя решимость не упустить предоставленный мне шанс.

Два первых матча, два поражения. Не удивительно, что многие тут же поспешили нас похоронить, а некоторые советы, которые мы получали в письмах от болельщиков, звучали так снисходительно, словно они хотели на расстоянии научить нас, дурачков, играть в «подкидного». Не обошлось и без пожеланий сосредоточиться на предстоящем матче с ФРГ, чтобы удержаться в группе «А» для участия в будущем чемпионате в Праге.

Но руководитель нашей делегации доктор Зденек Андршт и оба тренера вели себя по отношению к нам безукоризненно. Не кричали, никого не осуждали, не унижали. Они повторяли нам, что первые два матча позади и ничего тут не поделаешь, но теперь уж пора приниматься за дело, потому, что возможность отыграться еще есть.

И мы действительно отыгрались. В отсутствие технического руководителя команды, который уже больше глядеть не мог на наши поражения и остался в гостинице, мы победили команду ФРГ со счетом 9:1 и в фантастическом матче сыграли вничью с фаворитом первенства, чемпионом мира — советской командой — 3:3.

А потом мы уже не проигрывали ни в Берне, ни в играх второго круга, проходивших в Женеве. Больше мы не потеряли ни очка, и чуть было не стали чемпионами мира — когда шведы в матче с советской сборной в конце чемпионата вели после двух периодов со счетом 3:1. Однако удержать свое преимущество они не сумели.

Таким образом, в стране Вильгельма Телля Чехословакии удалось то же, что и десять лет тому назад — она стала чемпионом Европы по хоккею на льду.

Директорат ЛИХГ и журналисты впервые назвали меня лучшим вратарем чемпионата (в символической команде «всех звезд»), и это окончательно узаконило мой выход на арену большого хоккея.

Однако следующий же сезон показал, что поддерживать оптимальную форму в течение длительного времени — задача очень непростая. Сезон 1971/72 годов имел два пика: Олимпийские игры в Саппоро и первенство мира в Праге. Накануне Игр прозвучали первые «сигнальные звоночки».

В календаре сборной неожиданно нагромоздились встречи со шведами, Приз «Известий», а потом клубы — вместе с членами сборной — отправились в рождественские турне за границу. Из сборной выпал Сухи, травму получил Бубла. И в довершение всех бед заболел Поспишил.

Вдобавок в Стране восходящего солнца (и землетрясений) мы лишились травмированного нападающего Палечека, а Махачу перебили нос. Перед самым открытием Олимпийских игр возникли новые проблемы: не хватало льда для тренировок и не было сильных соперников, чтобы разыграться как следует. В результате мы потом без труда обыграли поляков, японцев, финнов, выиграли у шведов с разницей в одну шайбу, однако проиграли не только советской команде, но и американцам (с тем же счетом, что и год назад — 1:5). Наши обстреливали их ворота более восьмидесяти раз, но забросили всего одну шайбу.

«Бронзовое» для нас Саппоро застало меня не в самой лучшей форме. В воротах я стоял попеременно с Дзуриллой, который играл лучше меня и защищал наши ворота (причем часто в великолепном стиле) в большинстве ответственных матчей. Мое время пришло только после возврата из Саппоро — на пражском чемпионате мира. Но о нем уже рассказано в самом начале книги.

В последние годы стало, чуть ли не закономерностью следующее: когда все ждали, что мы блеснем, мы, играли не наилучшим образом. И наоборот: успех приходил, когда никто не ждал его от нас.

После победы в Праге нам пророчили титулы чемпионов мира и в 1973 году в Москве. Общественность просто-напросто навязала нам роль фаворита. Однако советская команда фантастически подготовилась к матчу и неудержимо шла от победы к победе. В десяти встречах она набрала все двадцать очков и достигла поразительного соотношения забитых и пропущенных шайб — 100:18.

Звездой чемпионата стал центрфорвард ЦСКА Владимир Петров, забивший здесь восемнадцать шайб — рекорд. В шестнадцати других голах он ассистировал тоже рекорд. Был он самым лучшим и по канадской системе подсчета: его сорок три очка были третьим рекордом в истории мировых чемпионатов.

Мы дважды проиграли советской сборной (2:3 и 2:4), со шведами один раз сыграли вничью (3:3), во второй встрече проиграли (0:2). Потеря семи очков, третье место и — всеобщее разочарование.

А ведь от новоиспеченных чемпионов мира ждали большего. Мы-то сами, и игроки и руководство команды, в напряженном ритме московского чемпионата как-то забыли об этом. И только после возвращения домой мы обнаружили, до какой степени может разохотить болельщиков однажды достигнутый успех. Больше всего их огорчало то, что мы пропустили вперед шведов, так как советская сборная у себя дома не оставила шансов никому.

В команду «всех звезд» тогда вошла в полном составе тройка нападающих Михайлов — Петров — Харламов, а также защитник атакующего плана Гусев. Из иностранцев в символическую сборную пробились лишь двое: шведский защитник Бёрье Сальминг (вскоре после чемпионата он уехал в Канаду играть за профессионалов в Торонто) и я. Уже третий раз подряд меня включали в команду «всех звезд» на мировых чемпионатах! А так как этот вопрос решался голосованием всех журналистов, аккредитованных на турнире, эту честь я оценил выше, чем звание лучшего вратаря первенства, присужденное директоратом ЛИХГ. После Карела Страки, Надрхала и Дзуриллы я еще раз подтвердил высокую репутацию чехословацких хоккейных голкиперов.

Прошло лето, и снова раскрутилась на полные обороты карусель боев в первой лиге, а там и год закончился, и весной 1974 года пришло очередное первенство мира в Хельсинки.

Со сборной простились тренеры Питнер и профессор Костка, пользовавшиеся нашим неизменным уважением и признательностью. Много сезонов проработали они с нами на ледовых площадках, на тактических занятиях у доски; благодаря им в сборной царила атмосфера доверия и сотрудничества. На смену им пришли Карел Гут и Ян Старши. В свое время они вместе играли в пражской «Спарте» и в сборной, за их плечами было богатое хоккейное прошлое. Они обладали большим опытом тренерской работы в чехословацких и зарубежных клубах. Разные по характеру, они отлично дополняли друг друга.

Подготовку к Хельсинки мы начали в Татрах, где меня с самого начала преследовали травмы. На одной из первых тренировок на льду я опустился на колено, щиток отошел, и шайба, сильно брошенная Эдой Новаком, травмировала бедренную кость. Потом (опять же на тренировках) шайба трижды попадала мне в лицо. Каждый удар был потрясением, и я уже говорил себе: «Видно, теряю рефлекс, если даже не успеваю уклониться». Наконец я все же оправился немного, но вскоре при резком движении надорвал брюшную мышцу. Я не мог нагнуться в ту сторону, где боль была сильнее, и подняться со шпагата. Я терял форму и чувствовал удивление окружающих и недоверие к себе.

Пришла беда — отворяй ворота. Уже в Хельсинки, накануне открытия чемпионата, еще раз подтвердилась печально известная полуистина-полупримета, что травмы приходят не поодиночке, а целыми сериями. На тренировке шайба опять попала мне в голову, и врач наложил на рану семь швов.

Чувствовал я себя неважно, однако первую половину чемпионата мы провели прекрасно. Матч с Польшей — 8:0, со Швецией — 3:2, с ГДР — 8:0, с СССР — 7:2! Правда, финнам мы проиграли 2:5, но после того, как подтвердились подозрения в употреблении ими допинга, им засчитали поражение со счетом 0:5.

В первой половине чемпионата мы не потеряли ни очка, соотношение забитых и пропущенных шайб — 31:4. От советской сборной мы оторвались на два очка, разница в голах у нас была лучше на четырнадцать шайб, а в случае, если бы все решалось в матче между нами, в запасе у нас был превосходный результат первой встречи.

Не раз уже бывало, что всего одного шага не хватало нам для победы в большом турнире, но никогда еще победа не была так близка, как после первой половины этого чемпионата. Однако во втором круге мы покатились вниз.

В ответных встречах мы добивались убедительных побед, но только над сравнительно слабыми соперниками. У сильных мы не взяли больше ни очка. Как будто на команде оставила недобрый след победа над финнами, подаренная нам после поражения, когда выяснилось дело с допингом. И бесспорно, повлиял на окончательный результат второго матча с советской сборной наш «старый друг», судья Компалла из ФРГ. Кроме того, во втором круге мы приувяли, так как продолжали очень уж интенсивно тренироваться. Но самое главное — в команде не нашлось заводилы вроде Ярды Голика, который не умеет проигрывать, ни за что не даст положить себя на лопатки. Такие игроки поднимают боевой дух коллектива, «заводят» своих товарищей по команде.

Мой анализ, основанный на одних только воспоминаниях, не претендует на точность, но я знаю, что пьедестал победителей в тот раз был не далекой фата-морганой, а реальной, достижимой целью.

И все же оптимизм, который явно не шел нам на пользу, опять убаюкал нас перед чемпионатом мира 1975 года в ФРГ. Дело в том, что перед самым чемпионатом мы выиграли Приз «Известий», впервые разыгранный по новой системе: четыре сборные — СССР, ЧССР, Швеции и Финляндии — сражались друг с другом в сериях из шести матчей. Три игры у себя дома и три — на поле соперника.

В первой серии, в Москве, мы проиграли первый матч (3:6), второй свели вничью (3:3), третий выиграли (4:3). В ответных матчах в Праге, непосредственно перед первенством мира, мы победили 6:1, 4:2 и даже 9:3! Таким образом, в тот сезон из шести встреч с чемпионом мира мы один раз проиграли, один раз сыграли вничью и четыре раза подряд выиграли. Поэтому на первенство мира мы ехали

в роли фаворитов, да только пик нашей формы был уже пройден две недели тому назад. Тем не менее, если не считать встреч с советской сборной, мы играли на чемпионате сильно и ровно. Всем остальным мы забивали не меньше, чем по пять шайб, и в конечном итоге далеко оторвались от обеих скандинавских команд. В ответном матче со сборной «Трекрунур», с этими рослыми, упорными соперниками, всегда доставлявшими нам столько неприятностей, мы даже добились рекордно высокого счета — 7:0.

Чемпионат мира проходил в двух западногерманских городах, совершенно по-разному относящихся к хоккею.

На смену футбольному, но уж никак не хоккейному Мюнхену с его сравнительно немногочисленной публикой, к тому же холодной, как салат из огурцов, пришел Дюссельдорф, где уже на вокзале нас встречало несколько оркестров и тысячная толпа, а болельщики создали подлинно хоккейную атмосферу, полную страстей и азарта. Зато мы там и сыграли с подопечными Бориса Кулагина куда лучше, чем в Мюнхене!

Правда, в мюнхенском матче мы тоже вышли на лед в боевом настроении и открыли счет первыми, но вдруг нас поразил психоз страха, он окутал нас липким туманным маревом. И я тоже, стоя в своей «клетке», стал вдруг напряженно ожидать, нервничать: что-то будет дальше?

Страх не достичь победы — такое действительно существует. Команда начинает решающий матч с желанием победить, использует представившийся ей шанс и выходит вперед. И тут вдруг откуда ни возьмись появляется страх, в души игроков закрадываются опасения, что удержать результат не удастся. Команда сопротивляется страху всей силой своей воли, но умение и концентрация слабеют и под конец остается только воля, но одной воли недостаточно.

В одном из эпизодов я сумел отбить шайбу трижды или четырежды (и то же самое пытались сделать мои партнеры), а когда она медленно переползала линию ворот, на меня, как назло, свалился долговязый Иван Глинка. Скрючивая пальцы в неуклюжей перчатке, до последней доли секунды я тщетно пытался хотя бы с запозданием выгрести шайбу из ворот. Можно было подумать, что все мы разучились играть в хоккей. Пытаясь сохранить первоначальное преимущество в счете, все полевые игроки, казалось, вот-вот забьются ко мне в ворота.

Кончилось дело поражением — 2:5. В Дюссельдорфе мы тоже проиграли команде СССР со счетом 1:4, но зато это уже был настоящий хоккей. В фаворитах мы не состояли, терять было нечего, и в примерно равной, открытой, увлекательной борьбе двух команд результат колебался на весах случайности и везения.

Чемпионат в ФРГ «посеребрил» нас куда основательнее, чем Хельсинки. Наше второе место ни у кого больше не вызывало сомнения. А меня директорат ЛИХГ опять провозгласил лучшим вратарем.

На своем веку Иржи побывал во всех странах, в которых стоит играть в хоккей и наблюдать, как в него играют. Играл в Чехословакии и в Советском Союзе, в Канаде и в Соединенных Штатах, в Швеции и в Финляндии. Это давало ему возможность сравнивать разные подходы к этой игре, разные концепции. И лишь одно всегда и везде вызывало у него гнев и отвращение: когда хоккей превращался в побоище. Когда в игре господствовала грубость. И всякий раз его поражало, что эти низменные инстинкты сравнительно легко прорывались на поверхность.

Разумеется, на поведение игроков (особенно молодых) огромное влияние оказывает тренер. Тренировать — это значит не просто носить на шее свисток. И не только учить играть в хоккей. Тренировать — это значит и воспитывать, а воспитывать можно по-разному. Можно учить побеждать любыми средствами, невзирая на то, что победа может быть и бесславной, но можно учить и тому, что успех любой ценой не так важен, как моральная победа.

Однако решающее значение в борьбе за чистоту игры и влияние на ход любого матча имеют судьи. Люди, наблюдающие за соблюдением правил игры. Никто не обладает такими абсолютными правомочиями, как они.

Работа у них нелегкая. Хоккей на льду, самая скоростная коллективная игра на свете, относится и к самым суровым играм, и некоторые его правила невероятно снисходительны. Трудно найти другую коллективную игру, в которой удар кулаком квалифицировался бы только как грубость и наказывался несколькими минутами штрафа, после чего агрессору разрешалось продолжать игру. Вот это Холечеку не нравится в хоккее. И именно это увеличивает ответственность хоккейных судей.

Судьи. Как хорошо он их знает.

Они появляются на стадионе не раньше чем за час до начала матча, таков уж их неписаный закон. С неопределенной улыбкой проходят мимо билетеров и направляются прямо в свои раздевалки. Здороваются со своими коллегами, с которыми вскоре будут сотрудничать на льду, с руководителями команд. Часто к ним заглядывают по знакомству местные судьи, собратья по призванию.

Часа до начала матча им вполне достаточно. Они достают из сумок свое снаряжение: коньки, щитки, черные брюки и свитер в черную и белую полоску и, конечно, непременный свисток. Переодевшись, судьи проверяют удостоверения игроков, заявленных на матч, а остаток времени посвящают психической самоподготовке и знакомству со льдом. Так же как игроки, они должны размяться, «раскататься» перед публикой, акклиматизироваться. Они проверяют разметку поля, состояние бортов, установку ворот и сетку на них, приборы времени. А затем-затем все ждет, когда судейский свисток возвестит о начале игры.

Судьи — люди самых разнообразных профессий и характеров, каждый из них имеет особенности. Они различаются манерой катания по площадке, обращением с игроками, стабильностью или лабильностью нервов, способностью (или неспособностью) устоять перед внешними воздействиями. Одни из них предпочитают отрешиться от всего перед началом матча, другие любят окунуться в напряжение, которым заряжена атмосфера ледового дворца.

Но есть у них и много общего. Им нравится роль дирижера матча, которая позволяет активно соучаствовать в хоккейном действе. Потребность в движении. Контакт с молодыми. Общность пути: каждый из них начинал с низов, с детских и подростковых команд, второразрядных клубов, их путь наверх был тернист, сложен и долог.

Кто-то обязательно должен быть судьей. Площадка, на которой то и дело сталкиваются и схватываются игроки, конфликты между соперниками, сухие параграфы хоккейных правил — все это без судей немыслимо, так же, как оживленный перекресток без светофоров. Играть в хоккей на льду без судей просто невозможно.

Иржи Холечек не хотел бы быть судьей. Он знает, что большинство из них обладает доброй волей и желанием руководить игрой спокойно и корректно. Если это не всегда им удается, виноваты, как правило, не они, а те, кто их окружает,- то есть игроки и зрители. Здесь решающую роль играет то, насколько судьи поддаются воздействию в критические моменты, насколько идут на уступки.

Игроки часто «давят» на судей. Искусным притворством и разговорами. Сколько раз Иржи был свидетелем настойчивой обработки арбитров. Что фол был, что фола не было, что гол был, что гола не было.

Иржи видел, что судьи стараются не обращать внимания на подобные разговоры, но по опыту знал, если они будут продолжаться долго, судья может и поддаться. А бывает и так, что он удалит кого-то, но потом поймет, что был слишком строг, и норовит при первой же возможности удалить игрока команды соперников. Такую «компенсацию» никто не любит.

«Мне всегда хотелось, чтобы судьи обращали побольше внимания на нападающих, когда они находятся перед воротами. Сколько мне досталось толчков, подсечек, ударов клюшкой в площади ворот! Но если я иногда давал сдачи, судья обычно замечал только мои действия. Да это и понятно, ведь «пятачок» вечно перенаселен, то и дело там возникает суматоха.

Больше всего меня расстраивали спорные голы, забитые с нарушением правил. Не было такого сезона, чтобы со мной не проделывали этот номер. Но я верю, что это происходило без умысла со стороны судей, если не считать Компаллу из ФРГ и Каньона из США. Только у этих двоих было слишком уж много спорных голов, и я убежден, что их судейство не один раз повлияло на исход крупных турниров, будь то Приз «Известий», чемпионат мира или олимпийские игры. Я знаю, что говорю».

Иржи Холечек много чего навидался за годы выступлений. Голы, которых не было, но которые были засчитаны. Голы, которые были, но не засчитывались. Он видел, как от удара о борт с хоккеиста слетел шлем и его тут же наказали двухминутным штрафом- за неполное снаряжение. Видел, как оставались без наказания удары кулаком. Он был свидетелем того, как судья не обращал внимания на оскорбления, которые выкрикивал ему в лицо рассвирепевший, яростно жестикулирующий игрок. Но Холечек относится с пониманием ко многим из этих исключительных случаев. В конце концов, мало ли ошибок допускают игроки и тренеры. Не застрахованы от них и судьи.

«Многие из тех, в чьем присутствии я когда-то играл, были хорошими судьями в полном смысле слова. Благодаря приличной физической форме и быстрому катанию они все время находились рядом с основными событиями и могли верно судить о происходящем. Многие были бескомпромиссны, психически стабильны и уравновешенны, не поддавались настроениям, не боялись громких имен и не давали игрокам ни малейшего повода для дискуссий. Они руководствовались правилами, но тонко оценивали развитие матча и понимали, можно или нельзя допустить игру пожестче. Они были откровенны и находили в себе силы признать допущенную ошибку. Я заметил, что игроков с холерическим темпераментом вернее всего обезоруживает именно искренность судьи. Для себя я усвоил это на всю жизнь. Когда мы стремимся затушевать одну ошибку, мы тем самым допускаем новую».

Одного из чехословацких арбитров Холечек признавал давно и безоговорочно — инженера Рудольфа Батю. Не только за черты его характера, которые импонировали лично ему, Иржи Холечеку, но и за способность быть для игроков одновременно и другом, и авторитетом. За то, что он умел создать на площадке атмосферу доверия и стремления к честной победе.

Иржи знает, что злейший враг хоккейных арбитров — это лимит времени. В их распоряжении лишь доли секунд. Даже если бы в их распоряжении имелся магический хрустальный шар ясновидца, у них просто не было бы времени заглянуть в него. Когда-нибудь, в не слишком далеком будущем, судьи получат возможность быстро контролировать неясные и запутанные игровые ситуации с помощью видеорекордера. Но пока они располагают лишь этими долями секунд.

Кто-то должен быть судьей. Это ясно как божий день. Но сам Иржи не хотел бы оказаться на месте людей в полосатых свитерах.

Лето пролетело, и вот уже новый сезон — 1966/67. На уровне сборных он начался нашей победой в Москве над советской командой — 7:6. Такое нам не удавалось целых двенадцать лет. Потом мы победили чемпионов мира еще раз, на «Турнире столетия» в Виннипеге, причем убедительно — 5:2. В товарищеских встречах со шведами в Стокгольме мы сделали ничью 2:2 и победили 5:3. Стоит ли удивляться, что на мировой чемпионат в Вену мы ехали в роли бесспорных фаворитов? Во всяком случае, так считали наши не в меру оптимистичные болельщики.

Командой только начал руководить Ярослав Питнер. У Дзуриллы был не в порядке мениск, поэтому первым вратарем был поставлен Надрхал, а я — вторым.

Мы выехали в Вену из Готвальдова. В ночь перед отъездом я лежал спокойно в постели, заложив руки за голову, и вдруг появилось предчувствие чего-то неприятного, нет, не подавленность, а скорее, какой-то неопределенный страх. Ночь прошла неспокойно, но утром при виде многочисленных болельщиков, пришедших проводить нас, тягостное чувство развеялось. Тогда никто еще понятия не имел, что наша злая судьба на чемпионате облачится в бело-голубую форму с надписью «Суоми».

Матч с финнами начался непривычно рано, в десять утра. Учитывая это, мы встали в шесть, чтобы отойти ото сна, физиологически подготовиться к предстоящим нагрузкам. И все равно нам не удалось полностью сосредоточиться в начале матча. Зато финны сразу включились в игру, забили нам две шайбы и ожили, как школьники в первый день каникул.

При счете 0:2 я сменил Владю Надрхала. Йожа Голонка отквитал одну шайбу, мы вроде бы взяли игру под свой контроль, но это был наш последний успех. Нападающие катались так, словно в гетры им залили цемент, обстреливали ворота с самых немыслимых позиций, но концовки им не удавались.

Зато финский вратарь Урпо Илёнен, игравший в необычно низкой стойке, в тот день творил чудеса, демонстрируя хоккейные подкаты (слайнинг), шпагаты, игру «ловушкой»,- и счастье было на его стороне. Кончилось тем, что финны забили нам еще одну шайбу и победили 3:1.

Убедительные победы над ФРГ, ГДР и США нам не особенно помогли, так же как и ничьи с сильными командами канадцев и шведов. А проиграв еще и советской сборной 2:4, мы впервые после многих лет оказались без медали мирового чемпионата.

Если бы в матче с финнами мы реализовали хотя бы десятую долю шансов. Если б, например, Ирка Холик перед самым концом матча с канадцами не промахнулся при броске по пустым воротам, мы стали бы вторыми.

Настроение было ужасное. Мы возвращались в Прагу автобусом через Братиславу и Брно. Повсюду люди, узнавая нас, смотрели холодно и презрительно. Подъехав к своим домам, игроки выходили из автобуса молча, с опущенными головами. Все мы волей-неволей стали богаче на одну из важных житейских мудростей. Мы познали на печальном опыте, что в жизни не все идет так, как ты рассчитывал. Нас ждала официальная критика, анонимные письма и звонки.

Разумеется, анализ венского чемпионата выявил причины провала. Их было более чем достаточно. В богатом календаре международных встреч не нашлось времени для отдыха даже под конец года. Отличные результаты сезона внушили всем хоккейным болельщикам и нам, игрокам, сладкий оптимизм и большие амбиции.

После более чем семи месяцев непрерывных хоккейных трудов мы не передохнули, не набрались новых сил. На рождество играли в Канаде, бои в лиге были ожесточенными, наверху таблицы шла затяжная борьба за чемпионский титул, в конце таблицы — за право остаться в лиге. Меньше чем через две недели после чемпионата СССР мы отправились в Вену, и там выяснилось, что не все хоккеисты умеют сохранять форму весь сезон и что команде недоставало игроков, способных выполнять оборонительные функции. Таковы были причины — во всяком случае, с моей точки зрения.

После венского чемпионата из сборной вывели игроков, которые, как считали некоторые, больше всех были виноваты в неудаче: Ярослава Холика, Йозефа Черного и меня. Йозеф вернулся в команду в следующем сезоне, Ярда — после годового перерыва, а я через три долгих года. Мое странное, необъяснимое предчувствие беды сбылось.

Я пытался выяснить в официальных инстанциях, почему должен уйти. Ведь в Вене я отыграл меньше половины матчей. И в том злополучном матче с финнами вступил в игру уже при счете 0:2. Не мог я согласиться с тем, что именно я проиграл критическую встречу. Я хотел услышать конкретно, какие совершил ошибки, какие у меня слабые места. Что-нибудь вроде: ты стоял плохо, недостатки у тебя такие и такие, станешь играть лучше — вернешься.

Я ходил от одного руководителя к другому, но все только пожимали плечами. Много времени прошло, пока мне намекнули, что меня, мол, в сущности, вывели из сборной потому, что уж больно я честолюбивый. В Чехословакии хоккейный номер один — Владимир Дзурилла. А я, мол, его нервирую, и поэтому он не может играть как следует зная, что, если у него игра не заладится, я тут же займу его место. Сборной, мол, нужен такой вратарь, чтобы он не нервировал Дзуриллу, довольствовался вторыми ролями и не очень рвался на первое место.

Как показали последующие сезоны, такая роль была предназначена Лацкому. Конечно, он парень компанейский, веселый, обходительный. Но какое это имеет отношение к принципу, гласящему, что в сборную должны входить лучшие из лучших? Особенно это относится к вратарям. А что, если у одного из них игра вдруг не пойдет? Да и возможно ли вообще, чтобы спортсмен не был честолюбивым?

Мама перенесла мое крушение спокойней всех. Конечно, ее это огорчало, но она говорила: «Подумаешь, невелика беда». Но вот для отца, который всегда направлял меня в спорте, видел в моих спортивных успехах исполнение всех своих чаяний и вознаграждение за все труды и трудности своей жизни, — для отца это был тяжелый удар. Здоровье у него было неважное и без того, а мое исключение из сборной настолько его подкосило, что он так и не дождался самых больших моих успехов.

В следующем году на Олимпийские игры в Гренобль поехал вратарский дуэт Дзурилла — Надрхал. Потом два сезона на чемпионаты мира в Швеции ездили Дзурилла и Лацкий.

Мой друг Яромир Ханзлик утешал меня: «Сам знаешь, спорт и искусство таят в себе возможность необычайной популярности, но и провала тоже». И все же долгие годы мне не удавалось обрести оптимистическое отношение к жизни. Я был подавлен и разочарован. Неужели правда на стороне тихонь с их житейской программой: гни спину — и тобой будут довольны, будь тихим, незаметным, скромным — и к тебе придет удача? Против этого восставала вся моя натура. Ведь это не так, не должно этого быть! Это противоречит самой сути спорта, который учит быть смелым, стремиться проявить себя, достигать все новых и новых целей. Это противоречит и сути всех человеческих устремлений!

Время помогло мне распрямиться. Я начал понимать, что мне просто не повезло. Не больше и не меньше. Я столкнулся с несчастливым стечением обстоятельств и мнений нескольких спортивных чиновников. Но у любого, кто потерпел неудачу, остается чувство несправедливости, утраты чего-то, ставшего уже недостижимым, зато человек умнеет, научившись принимать жизнь такой, какая она есть: после подъема может быть падение, после белого — черное. И наоборот.

И я решил: все уладится, а пока нужно упорно работать и верить, что мой день еще придет.