У каждой книги есть своя последняя страница. Годы, проведенные на хоккейной площадке, проходят, все вдруг становится прошлым, и вы начинаете понимать, что начать легче, чем кончить.

Долгие годы человек ехал по дороге, имя которой «Хоккей». Ему казалось, что это будет продолжаться вечно, и он не хотел с нее сворачивать. Его жизнь называлась «Хоккей», и была она, как бурная река. То бешено рвалась вперед, клокотала и кипела, то замедляла свое течение в немногочисленных спокойных заводях. Но все время она выдерживала свое направление, спешила к широкому устью и через него — к своему концу.

Два слова — спорт и хоккей стали в его жизни синонимами. В спорте началась и продолжалась вся его сознательная жизнь. Без спорта он бы, наверное, жить не смог. Сначала спорт был его увлечением.

Он наполнил содержанием его досуг, дал ему много радостей и друзей. Это было еще в то время, когда он стоял в воротах без маски и самой дерзкой его мечтой было играть когда-нибудь за «Славию» на первенство города. Однако со временем его увлечение стало превращаться в упорную, тяжелую работу. Работу, которую он любил, которая его интересовала, но все же работу.

За любовь к хоккею пришлось и платить. Он вышел на свет из спокойной анонимности, лишился частной жизни, подолгу не видал жену и детей. Он познал нечеловеческие тренировочные нагрузки и людскую несправедливость, зависть и ненависть, горечь разочарования, смертельную усталость, страх и жестокую боль. Расплатился он со спортом и самым драгоценным — частью своего здоровья.

Не меньше, чем любому другому, ему хотелось сходить на танцы, в кино или в театр, посидеть в кафе или просто в дружеской компании. Но если его ждала тренировка, все шло побоку. Другие поступали наоборот. И они же годы спустя приходили и говорили: «Ну, ты живешь как бог, каждый тебя знает, у тебя машина, ты за границу ездишь». Да, именно так и говорили. Причем часто говорили те самые, кто имел те же возможности, что и он.

Он посвятил спорту всю свою жизнь. И поскольку посвятил себя ему без остатка, еще больше от спорта получил.

Спорт научил его стоически переносить несправедливости и неудачи. Спорт вылепил его тело и душу. Наделил его несокрушимым оптимизмом, здоровым честолюбием и волей. Дал ему возможность познать мир и лучше понять его. Дал ему общественное положение, славу, популярность. Позволил ему пережить огромную радость — мало что на свете можно сравнить с гордым сознанием, что ты чемпион, лучший в мире! Он убедился, что человеку нужно знать, чего он хочет, и все подчинить этому своему желанию. Только тогда он добьется успеха и будет доволен жизнью.

Он достиг почти всего, чего можно было достичь. Подобно миллионам других он прошел через хоккейные азы и бесконечно долгие ступени перехода из одной возрастной категории в другую. Потом стал игроком первой лиги. Пробился в хоккейную элиту и лишь в редких случаях не сумел стать опорой чехословацкой сборной. Он участвовал ровно в десяти чемпионатах мира и в двух олимпийских играх. На крупнейших турнирах мира по итогам голосования знатоков Иржи Холечек пять раз был включен в команду всех звезд — символическую сборную мира, и столько же раз директорат ЛИХГ провозглашал его лучшим вратарем чемпионата мира. До сих пор никто и никогда еще не получал такой высокой оценки. Трижды он завоевывал титул чемпиона мира и четырежды — чемпиона Европы. Президиум центрального комитета Чехословацкого союза физической культуры и спорта присвоил ему звание заслуженного мастера спорта, президент республики наградил его Орденом труда. Может ли кто-нибудь усомниться в его жизненном успехе? Если да, пусть попытается перекричать голоса наиболее компетентных людей. Как сказал идол заокеанского хоккея Бобби Халл?

«Я считаю, что Иржи Холечек — лучший вратарь в мире. Он лучше, чем Третьяк, Драйден или Плант. Он просто самый лучший».

Как сказал один из самых прославленных тренеров в мире Анатолий Тарасов?

«В мировом любительском хоккее Иржи Холечек вне конкуренции».

Последние турниры с участием хоккейных любителей и профессионалов свидетельствуют о том, что между ними, собственно, нет качественной разницы.

Как сказал его товарищ по команде Иржи Холик, хоккеист с внешностью киногероя, сыгравший в международных матчах больше, чем любой другой член чехословацкой сборной за все ее времена: «Холечек — вратарская звезда первой величины, не имеющая себе равных в европейском и мировом хоккее. Никто не может представить себе, какую уверенность внушает нам, полевым игрокам, его присутствие в воротах».

У артистов есть такой принцип: лучше уйти на год раньше, чем на минуту позже. И Холечек правильно угадал время. Свиста зрителей и насмешливого скандирования своего имени любой спортсмен боится больше, чем самой серьезной травмы. Кроме того, он чувствовал себя страшно изношенным. Да, настал момент, когда проверяется умение уйти вовремя. Что дальше?

Никаких стрессовых ситуаций — спокойное приближение к финишной ленточке. Три сезона в Мюнхене и Эссене. А потом?

Он часто пытался представить себе, что его ждет, когда он навсегда покинет хоккейные ворота. Ему казалось, что больше всего он хотел бы, наконец спокойно жить в кругу семьи, с детьми и женой. Но уже тогда он ясно отдавал себе отчет, что не сумеет расстаться с хоккеем на совсем. Он останется в хоккее. Как тренер. Лучший чехословацкий вратарь всех времен вырастит себе смену, передаст свой богатый опыт другим. Никогда уже трибуны не будут скандировать «Хо-ле-чек, Хо-ле-чек!», но его хоккейное настоящее и будущее заслуживает не меньшего признания.

Каждый из нас однажды придет туда, откуда можно лишь оглянуться назад. Иржи Холечек пришел к концу своего вратарского пути, но, в сущности, это еще не конец. Он всего лишь свернул на тренерский путь. Вчерашний день — он ведь не так уж важен, важен день сегодняшний. А завтрашний еще важнее.

- В чем тут причина, Ирка? — спрашиваю я его после этого типичного матча, который к тому же стал последним матчем Иржи Холечека за чехословацкую сборную.

Он реагирует не сразу. Но вот я попадаю, наконец, в фокус его взгляда.

- И это ты меня спрашиваешь? — медленно говорит он. — Ты, спортивный журналист? Просто они лучше. Суди сам. У них богатая хоккейная база, верно?

- Ну да, около пяти с половиной миллионов зарегистрированных игроков.

- Физически они лучше подготовлены?

- Бесспорно.

- Лучше нас катаются на коньках?

- Кое-кто из наших может с ними тягаться. Например, Эберман или Поузар. Но в целом они быстрее.

- Линии нападения у них лучше, чем у нас?

- Они лучше сыграны, лучше комбинируют, быстрее перемещаются по площадке и, пожалуй, лучше бьют по воротам.

- Может, защитные порядки у нас лучше, чем у них?

- Конечно, когда-то так оно и было и продолжалось долго. Но в настоящее время силы примерно равны.

Я с интересом жду, что он перейдет к вратарям, но вместо этого Иржи продолжает:

- Может, у нас тренеры лучше, или тактика?

- Думаю, в последнее время ситуация на скамейках запасных примерно одинакова. Наверно, команды примерно равны и волей к победе, и умением выкладываться.

- А если десять команд нашей первой лиги будут играть против десяти советских? Думаешь, мы их обойдем по сумме?

- Думаю, что большинство матчей мы проиграем.

- Вот видишь,- подводит он итог,- мы все видим одинаково. И вместе приходим к выводу, что советские игроки лучше чехословацких. Что их можно победить, но не побеждать постоянно. И поэтому я считаю, что наше второе место, хотя мы и играли в домашних стенах, реально отражает соотношение сил. Если бы мы опустились ниже второго места, это стало бы таким же необычным событием, как если б мы стали чемпионами мира.

Мы стоим в сторонке от автобуса, который отвезет наших игроков сначала в пругоницкий «Клуб-мотель», а затем на торжественное закрытие чемпионата, который состоится во Дворце съездов в Парке культуры. Там Иржи Холечек будет провозглашен лучшим вратарем чемпионата мира 1978 года.

Я гляжу на Холечека. Он стоит молча. Мыслями он где-то далеко. К уголкам его глаз сбегаются мелкие морщинки. Мне они кажутся тропинками хоккейной мудрости и опыта. Они стали глубже от беспредельной усталости.

- Тебя ждут,- киваю я в сторону автобуса.- Увидимся вечером. Какое это чувство — быть лучшим вратарем чемпионата? — спрашиваю на прощанье.

- Какое это чувство? — повторяет он с отсутствующим видом.- Приятное чувство, теплое. Как будто кто-то улыбнулся тебе и погладил. — Он поворачивается и говорит через плечо: — Пока, до вечера.

Я провожаю взглядом его высокую, юношески стройную фигуру. Опять журналисты отдали ему больше голосов, чем любому другому игроку. Лучший хоккеист чемпионата мира. Это был его чемпионат. Последний.

Третий титул чемпиона мира, полученный в Вене, подсластил горечь разочарования. Да, я уже не тот, что был раньше. К чему обманывать себя? Стоит ли отрицать очевидное. Пришло время кончать, по крайней мере в сборной. Я ведь и сам об этом уже подумывал. Но тренер Гут сказал: «Но мы-то на тебя рассчитываем и не рассчитываем больше на Владо Дзуриллу. Нам кажется, что на чемпионате мира в Праге ты бы еще мог сыграть. Тебе ведь дома всегда игралось хорошо, не так ли? Конечно, заставлять мы тебя не будем, да и не можем. Но я бы на твоем месте подумал».

Я обдумал это предложение уже по дороге домой. На Дзуриллу не рассчитывают, хотя сегодня он бесспорный первый номер, а рассчитывают на меня, хотя и я давно не юноша. Интересно, почему? Но раз мне доверяют, попробую поиграть еще сезон. Неплохо было бы выиграть дома, почему бы и нет? Попробую еще раз, сделаю последнюю попытку еще раз стать чемпионом мира. Дома вполне может получиться. И где это написано, что я не обрету прежнюю форму. Спортивная форма похожа на волнистую линию. Важно, как долго человек удержится на волне. А если уж он с нее съедет, важно то, как быстро он сумеет опять оседлать ее. Если не опустился на самое дно, это возможно.

А я, по-моему, вовсе не на дне. В ходе сезона я был не так уж и плох. Игра не пошла только в Канаде и в Вене. Нормальная жизненная волна. Но я снова выплыву. Тем более если это требуется в последний раз. Черт возьми, ведь мы будем играть в Праге. На катке, на котором я провожу больше времени, чем дома. Буду играть перед своей публикой. Опять будет, как в семьдесят втором. Когда начинаешь сезон, нужно быть оптимистом. Да, необходимо испытать себя. В последний раз.

Лето я провел как обычно, только больше бегал. Все-таки физически я чувствовал себя хуже, чем в прошлые годы. Мне уже тридцать три, и, вбежав по лестнице, я чувствовал, что запыхался. На тренировках «Спарты» я в основном нацелился на четырехсотки. Как в молодости. Был у меня еще порох в пороховнице. Пять четырехсоток подряд, небольшая пауза и снова пять четырехсотметровок. Павел Воль, ассистировавший тренеру Букачу, только головой качал:

- За сколько ты ее пробегал в молодые годы?

- За пятьдесят семь — пятьдесят восемь с половиной,- сообщил я ему. И теперь я их пробегаю в среднем за минуту.

И начался сезон. «Спарта» играла в лиге хорошо и заняла третье место, а в последнем матче на Приз «Известий» наша сборная выиграла у советской команды со счетом 8:3! Мне говорили: «Ты стоишь как бог». И у меня действительно получалось.

Пришло время, когда после марафона первой лиги сборная съехалась в полном составе для заключительных тренировок. Сперва в Нимбурк, потом в Теплице, где должны были состояться два тренировочных матча с ГДР. Весь сезон у меня прошел на уровне, но теперь я чувствовал явное ухудшение формы — и в то же время странную уверенность, что она восстановится. После игр лиги с хоккеистов сборной сваливается бесконечное напряжение и наступает усталость. Однако уже дня через два-три необходимо приступить к интенсивной силовой тренировке. Так я поступил и на этот раз. Четыре дня вкалывал, как последний каторжник, а вечером падал от изнеможения. Тренировался через «не могу», так что был не в состоянии стоять на ногах. Однако я совершенно точно знал, что могу себе позволить и сколько времени еще остается до чемпионата. Если б такие тренировки затянулись, я подошел бы к матчам чемпионата усталый, изношенный, мне бы не хватило азарта и быстроты реакции. Если б я тренировался недостаточно по времени и нагрузке, мне бы не хватило выносливости на чемпионате.

Спустя четыре дня я сократил объемы силовой подготовки и приступил к чисто вратарской тренировке. Я становился в ворота ненадолго и старался все делать как можно быстрее: ловить шайбу, выкатываться, падать и подыматься. Старался повсюду поспевать вовремя. Как только чувствовал усталость, тут же покидал ворота. Отдыхал. И все повторял снова. Это и был секрет подготовки. Я пришел к такой методике благодаря многолетнему опыту, размышлениям, самонаблюдению. Главная проблема заключалась в том, чтобы подойти к пику формы в самое время. Начнись чемпионат на десять дней раньше — пиши пропало. Еще в Теплице я был нехорош и знал это, ведь команда ГДР забила мне три примитивные шайбы, но в конечном итоге я достиг пика формы именно тогда, когда было нужно. В последний момент, но с точностью до дня.

Мы перебрались из Теплице в Пругонице, где все было почти так же, как шесть лет назад. Тот же распорядок дня: зарядка, завтрак, тренировка, обед, отдых, совместное времяпрепровождение, просмотр видеозаписей, посещение кино.

В турнир мы вошли без проблем: победили ГДР со счетом 8:0. А потом пришли страшные три раза по двадцать минут против финнов. Накануне они выиграли у канадцев 6:4. А теперь мы проиграли им первый период со счетом 1:3! В раздевалке началась форменная паника.

- Играть нужно, джентльмены,- кричал новый капитан Иван Глинка.

- Проиграть финнам у себя дома — да нас за это убить мало!

Помню, я тоже вопил:

- Не может такого быть!

- Неужели проигрывать? А ну, взялись! Забить за период три шайбы — что тут такого?

- Пошли, ребята, за работу! Пора вкалывать на совесть! — заводил нас Ирка Бубла.

Выскакиваем мы на лед, чтобы разыграть период как по нотам, и вдруг финский прорыв -1:4! У меня волосы встали дыбом.

Катастрофа! Из этой ямы нам уже не выбраться! Даже чудо нам не поможет! Но мы вкалывали, как негры на плантации, и зубами вырвали победу — 6:4. Теперь в раздевалке пошел совсем другой разговор, восторги до потолка. Одновременно нас охватило чувство благодарности к публике, которая видела, как отчаянно мы переламываем ход матча, и сумела поддержать нас, заразить своим энтузиазмом. Играй мы в Хельсинки, не видать нам победы как своих ушей — это понимал каждый из нас. Да, в тот день нам крупно повезло с публикой, это были самые замечательные болельщики за весь чемпионат.

У ФРГ мы выиграли 8:2. Так же гладко справились с американцами-8:3. А потом пришел черед канадцев.

Это был замечательный матч. Все мы играли хорошо. Что касается меня, то это была лучшая моя игра за весь чемпионат. Я много готовился к ней морально. Я знал, что в меня не очень-то верят и публика, и хоккейное руководство, и тренеры. И у них были все основания сомневаться в том, что я блесну именно в игре с канадцами. Но зато сам я очень верил в себя. Я хотел оправдаться за все свои неудачи с канадцами. И у меня получилось. Да еще «в сухую» — 5:0! Я ликвидировал штук пять прорывов. Марсель Дионн имел два-три беспроигрышных шанса взять ворота и не реализовал ни одного. По окончании игры канадцы подъезжали ко мне, кивали головами и говорили «Сьюпер гейм, э гуд гейм» («Великолепная игра, хорошая игра») и в таком роде. Прикатил их вратарь, Дэниэл Бушар, и только головой качал, мол, невероятно — «импоссибл». Он хотел поменяться формой, но я ему ее пообещал отдать только после чемпионата, на заключительном вечере. И он, в самом деле, подошел на банкете за формой, пришлось мне среди ночи бежать за ней в раздевалку.

Было ясно, что я буду стоять и против сборной СССР. Мы уже проигрывали 1:3, но тут опять появился тот энтузиазм и задор, который так необходим, когда играешь с сильным соперником и тебе приходится туго. Интересно, как часто мы превосходим самих себя, борясь с фаворитами! Играли мы чрезвычайно сосредоточенно. Я чувствовал себя в воротах уверенно. В конце концов мы выиграли со счетом 6:4, однако, хотя я и был в хорошей форме, лучшим игроком на льду стал автор трех голов — Остравский Черник. Это был его матч.

Франта Черник решил судьбу и следующей нашей встречи, со шведами, когда еще в середине третьего периода мы проигрывали одну шайбу. «Желто-голубые» играли легко, а мы вкалывали все шестьдесят минут, но зато выиграли со счетом 3:2. Журналисты утверждали, что я ликвидировал целый ряд сольных атак шведов. В любом случае остается то, что я еще в жизни не видал, чтобы они играли так здорово. А мы оказались в финальной группе, не потеряв ни одного очка.

Во втором круге мы гладко выиграли у шведов — 6:7. Это был уже седьмой мой старт в чемпионате. Обычно на чемпионатах мира я стоял в семи-восьми играх, а здесь сыграл в девяти матчах из десяти. Такого у меня еще не бывало за всю мою карьеру в сборной. Рекордное число стартов под занавес.

Во второй раз мы обыграли канадцев с минимальным перевесом — 3:2. Команда у них была во всех отношениях лучше, чем в прошлом году в Вене: в спортивном, в комбинационном, да и играли они жестко, но не грубо.

На второй минуте канадцы забили нам две шайбы за двадцать пять секунд. Зрители только-только успели рассесться по своим местам. Я пришел в ужас: «Хорошенькое начало!» — но поклялся, что больше не пропущу ни одной шайбы. И не пропустил. Мы выкарабкались из депрессии, во втором периоде обстреливали канадские ворота девятнадцать раз и, наконец, победили. Как говорил Карел Гут, «с ободранными ушами».

Девять матчей, девять побед. Мы опережали советскую команду на два очка и перед вторым матчем с ними имели в запасе два очка от предыдущей встречи. Нам достаточно было выиграть с минимальной разницей, или сыграть вничью, или даже проиграть одну шайбу. Мы знали, что незачем надрываться ради победы. Тем не менее работали на совесть, но, по существу, позволили противнику играть так, как он хотел. А он хотел и должен был атаковать.

В первом периоде шайбу забил Балдерис, во втором — Петров, в третьем — Голиков. Глинка сумел сократить разрыв, но на этом дело кончилось — 1:3. Это правда, что Бубла в самом начале матча попал в стойку. Это правда, что все тот же Бубла загнал шайбу в ворота Третьяка с такой силой, что она вылетела обратно. По крайней мере, так это увиделось многим. Это правда, что судья Пирс из Канады засчитал было гол Мартинца, а потом отменил свое решение. Но факт остается фактом: соперник был лучше нас и при равенстве очков благодаря лучшему счету в пятнадцатый раз стал чемпионом мира. И стал им заслуженно.

И еще факт: к последнему матчу мы совсем выбились из сил. Дали себя знать предыдущие четыре матча, в которых нам приходилось до последних минут выкладываться, чтобы изменить неблагоприятный результат в свою пользу. Слишком много отчаянных усилий потребовалось от нас в тех матчах. И в последний день «золото» переплавилось в «серебро». В который уж раз нам не хватило последнего маленького шажка к хоккейному трону. Гренобль, Стокгольм, Хельсинки, Инсбрук, Прага. Слишком уж часто советские хоккеисты переигрывали нас в последний момент.

Когда однажды после возвращения с Кубка Канады речь зашла о том, что я «неуверенно» стоял в воротах, Карел Гут заявил:

- Может быть, Холечек отдыхал летом больше, чем нужно. Может, лето было слишком коротким для восстановления его сил. Может, он немного недооценил турнир — трудно сказать.

Ухудшение формы не мог объяснить и я сам. Уже несколько сезонов, с двадцати семи лет, с тех пор как я пришел в «Спарту», я меньше работал летом. Ходил бегать с ребятами в парк «Стромовку», играл с ними в спортивные игры, но больших нагрузок и атлетических упражнений избегал. В общем, давал себе поблажку. Я чувствовал, что если буду круглый год тренироваться на всю катушку, то долго не выдержу. Был у меня уже такой опыт. В последние годы с приближением рождества я уже не тянул, выдыхался. Старел. Тогда я сказал себе, что по весне два-три месяца буду позволять себе передышку, может, тогда дела пойдут лучше. Попробовал- и, действительно, это себя оправдывало. Этим я и стал руководствоваться. И вот теперь, когда один сезон не выдался, не получился точно таким, каким я его себе представлял, все начинают искать причины. И каждый видит их в чем-то другом. А ведь я этим летом делал то же, что и прошлый год, и позапрошлый. Придерживался своего давно уже проверенного режима. Правда, в этом году времени на подготовку было меньше, а важных событий — больше, чем обычно. В феврале Инсбрук, в апреле Катовицы, а уже в сентябре — Кубок Канады. На Олимпиаде и на чемпионате мира я был в порядке, а вот на Кубок Канады меня уже не хватило.

Наш хоккей приобрел в Канаде хорошую репутацию, но для меня старт в сезон 1976/77 годов счастливым не был. Я потерял душевное равновесие и уверенность. В играх лиги я чувствовал себя нормально, но в сборной неуверенность не покидала меня весь сезон. Дала она себя знать и на очередном чемпионате мира в Вене. Я уже не был бесспорным вратарем номер один, как когда-то, теперь я разделял свой пост с Владо Дзуриллой. Первые же матчи в Вене подтвердили, что я опять не в полном порядке. Спокойный, уверенный настрой исчез.

Команду Финляндии мы победили со счетом 11:3, ФРГ-6:3, в обоих матчах стоял я. Но шесть шайб от таких соперников — это многовато. В лучшие времена я пропускал за весь чемпионат около двадцати шайб. А здесь с самого начала уже шесть, да еще от сравнительно слабых команд. На остальные восемь игр мне оставалось всего четырнадцать, а ведь шесть из этих игр будут тяжелыми. Невеселая статистика. Лучше бы уж стоял Владо, думал я.

Никто мне ничего не говорил, не упрекал. Меня не хотели тревожить. Но я сам все понимал. Нас ждал матч с Румынией — хорошая возможность для разминки Дзуриллы. Мы легко выиграли 13:1. Владо отстоял весь матч. Теперь предстояла игра с Канадой.

Перед началом чемпионата мы сыграли с канадцами два матча еще в Праге. «Джентльменской игрой» там, увы, и не пахло. Это были жуткие матчи, но мы выиграли оба, один с крупным счетом, второй с разницей в одну шайбу. В обоих стоял Владо. Снова вспомнили, что Владо — специалист по канадцам. В этом качестве он и поехал на чемпионат.

И вот я гляжу со скамьи запасных на эту бойню и начинаю понимать, что те два матча в Праге не пошли нам на пользу. Теперь это ясно. После них мы стали бояться канадцев. Нет, не в игровом отношении — просто наши стали бояться за свое здоровье и за сохранность своих рук и ног. Можно ли вообще играть в хоккей с людьми, которые распаляются так, что превращаются в паровые молотилки, а до элементарной порядочности им так же далеко, как до обратной стороны Луны?

Из-за постоянного напора и провокаций канадцев матч закончился со счетом 3:3. В раздевалке все были недовольны. Потеря очка нас огорчала. Кто бы мог предсказать в ту минуту, что именно этого очка, единственной ничьей на всем чемпионате, нам будет в конечном итоге достаточно для звания чемпионов!

Если против канадцев было принято ставить Дзуриллу, то при встречах с советской сборной отдавали предпочтение мне. Советские комбинации до самых ворот мне не страшны, реакция у меня хорошая, к тому же я давно уже присмотрелся к их игрокам. Правда, только я, не прошедший через страшную канадскую дробильню, чувствовал себя нормально, на остальных предыдущий матч оставил свой отпечаток. Команда была словно заторможена, запугана, без искры азарта, неспособная выбраться из депрессии.

Мы проиграли со счетом 1:6, но, несмотря на большое число пропущенных шайб, мою игру никто не критиковал. Все газеты писали, что я предотвратил, по меньшей мере, еще четыре верных гола. Но передо мною вдруг воскрес призрак Вены десятилетней давности, когда мы оказались четвертыми. И вот теперь — пожалуйста! Три очка мы уже потеряли, а ведь до конца первого круга нас еще ждут шведы и американцы. Если отдадим еще что-нибудь, не исключено, что по случаю юбилея мы снова будем четвертыми. Не хотел бы я пережить это еще раз!

На игру со шведами опять вышел Владо. Шансов у нас имелось не так много, но у шведов — еще меньше. С обеих сторон защита была безукоризненной. Но мы повели (2:0), команда играла собранно, полная уверенности, что инициатива в наших руках. И тут опять выступил в своей привычной роли «добряк» Йозеф Компалла! Он столько раз портил нам кровь, что у наших ребят давно была к нему аллергия. Но и любому зрителю на трибунах было ясно, что он несправедливо удалил Милана Нового. В меньшинстве мы пропустили шайбу, и, казалось бы, определенно выигранная игра превратилась в нервотрепку. Лишь в самом конце встречи Богоуш Эберман пушечным ударом довел счет до 3:1. По моему мнению, в Вене это был ключевой, переломный момент. Именно этот гол наконец-то привел команду в себя, к ней вернулся боевой дух, и она заиграла. Трудно даже представить себе, что может сделать какая-то секунда.

И еще один венский эпизод я никогда не забуду.

В следующем матче, с американцами, опять встал в ворота я. Тренеры все время ждали, что я поймаю свою игру, и вновь и вновь давали мне шанс. Я стоял неплохо, мы вели 3:1, затем, играя в большинстве, американцы сократили разрыв, а потом один из них «выстрелил» издалека, с синей линии. Шайба летела прямо мне в лицо. Я принял ее на «блин» и думал, что притормозил ее на «блине» «ловушкой», но шайба отскочила и перелетела через меня. В последний момент я заметил, что она падает в ворота за моей спиной, бросился назад, хотел выгрести ее клюшкой, но промахнулся. Тренеры заменили меня, в ворота встал Владо. Мы выиграли 6:3, а я понял, что со мной кончено.

Владо стоял до конца чемпионата. Во втором матче с советской командой после двух периодов отличной игры мы вели со счетом 4:0, но под конец чуть не потеряли свое преимущество, так как за последние десять минут соперник забил нам три шайбы. Продолжайся игра еще пять минут, мы бы не ушли со льда с двумя очками. Потом опять шведы, этот матч был похож на первый: отличная оборона с обеих сторон, попеременные атаки, мало голевых шансов, но мы выиграли со счетом 2:1. И вот — заключительный день. Днем играем мы с Канадой, вечером Швеция с Советским Союзом.

В случае победы над канадцами мы становимся чемпионами мира независимо от исхода вечернего матча. Но мы проиграли. И как проиграли! 2:8! Это было самое крупное наше поражение от канадцев за много лет. За эти шестьдесят минут я совсем извелся на скамье запасных. Думаю, таким возбужденным меня еще никто никогда не видел. Я хотел принести хоть какую-то пользу. Я знал, что игра у меня не идет, потому я и не играю, но так хотелось поддержать свою команду, если не игрой, то хотя бы подбадриванием.

Канадцы опять взяли на вооружение грязную игру. Когда играешь с такими людьми, на душе тяжко. Особенно если судьи закрывают глаза на их грубость, жестокость, подлые приемы, а именно так оно и бывает на большинстве турниров, проходящих в Европе. Вскоре после того как канадцы во второй игре со шведами буквально заломали соперника, они опять повели себя так, будто навсегда отреклись от цивилизации.

В перерыве после первого периода я возмущенно кричал на ребят:

- Если вы хотите чего-то добиться — а на карте чемпионское звание,- нужно идти к их воротам! А обстреливать их голкипера издали нет никакого смысла, это я вам как вратарь говорю. Сбейтесь в кучу перед его площадкой – тогда будет шанс подправить, добить, создать ему помеху!

- Знаешь что,- услышал я непривычно тихий голос нашего капитана, Франты Поспишила,- если ты такой умный, можешь сам попробовать. А мы не самоубийцы. Для нас все-таки лучше остаться вторыми, но целыми, чем первыми, но пожизненными инвалидами.

- Господи,- вздохнул кто-то в углу,- ты что, не видишь, что у Карлссона им все сходит с рук? Этот полоумный Рассел чудом не вышиб мне глаз клюшкой. Если б я не увернулся вовремя.

Ребята вернулись на лед, и избиение продолжалось. Пройти сквозь строй канадцев было тоже самое, что протиснуться сквозь мясорубку.

Я видел, как Эспозито со льда ткнул клюшкой нашего тренера Старши, находившегося на скамье запасных. Когда Старши попытался обратить на это внимание судьи, Эспозито развернулся на льду, снова подъехал к нашей скамейке и ударил Старши кулаком. Однако и на этот раз судья не услышал нашего тренера или не хотел услышать. А Эспозито обнаглел до того, что смеялся на льду над Старши и, приложив к губам указательный палец, делал ему знак: «Тсс, тихо!» Я глядел и глазам своим не верил.

Тренеры всегда запрещали нам отвечать грубостью на грубость. Но в таких крайних ситуациях толстовский принцип непротивления злу явно неуместен. Того же мнения, что и мы, был советский тренер Тарасов, который впоследствии писал: «Кроткие не могут побеждать. Бывают люди, с которыми просто невозможно поладить, следуя принципам миролюбия. Во встречах с канадцами команды Советского Союза и Чехословакии слишком часто терпят грубость ради самого важного ради победы. Я восхищаюсь их самообладанием. Однако я уверен, что миролюбие чехословаков в венской встрече с канадцами было причиной поражения чехословацкой команды. Иногда необходимо дать урок. Индивидуальный или коллективный. Некоторые канадцы на это буквально набиваются. Ведь в чехословацкой команде хватает крепких, физически подготовленных игроков, способных проверить на прочность любого канадского хоккеиста».

Потом, когда чемпионат давно уже закончился, мы не раз говорили об этом и были единодушны во мнениях.

- Видно, придется нам все же как-нибудь подраться с ними по-настоящему, — сказал Гонза Зайичек. — Пусть знают, что мы не даем им сдачи не со страху, а потому, что хотим играть в хоккей.

- Если мы будем терпеть, они будут позволять себе все больше и больше. Нужно платить им той же монетой. Когда канадцы поймут, что не на тех напали, они еще подумают, стоит ли им лезть на рожон,- утверждал Ярда Поузар.

Тренеры всегда наставляли нас: «Вы должны играть по правилам». «А мы вот не будем!» — сказали в Вене канадцы и вели себя соответственно. В раздевалке, где мы зализывали свои раны после матча, царила гнетущая атмосфера. Мы были раздавлены физически и морально. Ребята мылись под душем и одевались, не говоря ни слова. В автобусе, который доставил нас в гостиницу, царило гробовое молчание. Так же молча мы обедали, молча и неохотно возвращались на стадион. Еще в гостинице мы услышали, что шведы ведут в матче с советской командой, но это нас мало волновало. Все мы знали, что в первом матче шведы уже выиграли у них. А дважды подряд победить советскую команду- такого им еще никогда не удавалось.

Прибыв на стадион, мы взглянули на электронное табло: шведы ведут — 3:1. Взгляд на площадку: шведы отчаянно отбиваются. Опять смотрим на табло: до конца матча пять минут. Опять взгляд на лед: шведский вратарь Хегюста творит чудеса.

Чуть ли не все наши ребята предпочли скрыться в раздевалке. Один только я застыл за шведскими воротами как зачарованный, подгоняя взглядом электронные часы. А потом я влетел в раздевалку:

- Шведы выиграли!

Некоторые чувствительные души — вроде Эды Новака — разрыдались.

Потом я тысячу раз повторял: «Наш титул я считаю полноценным и заслуженным». Ведь некоторые люди (да я и в газетах это читал) утверждали, что звание чемпионов мира выиграли нам шведы. Но давайте-ка вспомним, сколько раз мы точно таким же образом лишались золотых медалей, и разве кто-нибудь говорил, что советской команде их выиграли шведы? Наибольшее число очков заработали мы сами — никто не выигрывал их за нас. Просто у нас оказалось на одно очко больше, чем у тех, кто стал на ступеньку ниже. На очко больше, чем у команд Швеции и Советского Союза, на два очка больше, чем у канадцев.

Это был мой третий титул чемпиона мира.

Как только умудряется такой гигант держаться в воздухе? Мы уже довольно долго болтаем на эту тему, потихоньку, в полголоса.

Откинув сиденья, мы с Иржи Холечеком устроились полулежа, на ноги напялили вместо туфель матерчатые шлепанцы, выданные нам перед взлетом, мягкие одеяла натянули под подбородок. Здесь прохладно.

Мы сидим в салоне на уровне крыльев, в полутьме светятся две потолочные лампочки. Одна над нами, другая — впереди, у перегородки, отделяющей нас от первого класса. Там какая-то пожилая дама читает толстую книгу. А так все спят. Кто спокойно, вытянувшись в длину, кто извернувшись в какой-то странной позе.

Мы возвращаемся с Кубка Канады в Европу, мы давно уже за Лабрадором, примерно в половине пути, где-то на сороковом западном меридиане над Атлантикой. Ил-62 тихо и монотонно гудит, на такой высоте он даже не дрогнет. Ночные полеты бывают спокойными, однако и он, и я летаем без особого восторга. Мы уже знаем по собственному опыту, как обманчиво это спокойствие, как легко все может измениться в любой момент. Гнетущее ощущение высоты не покидает нас.

У меня давно уже накопилась куча вопросов, и вот теперь с согласия Иржи Холечека я начинаю выпытывать у него.

- Ты немало поездил по свету. Твое самое далекое путешествие?

- В Японию.

- Где было интереснее всего?

- Именно там.

- Значит, и самый твой длительный полет был в Японию?

Иржи кивает.

- Самый красивый город в мире?

- Прага!

- А после нее?

- Женева.

- Самый главный матч в твоей жизни? Но это, наверное, и так ясно?

- Да. В Праге, в семьдесят втором, когда мы выиграли 3:2 и стали чемпионами.

- А когда ты чувствовал себя в спорте самым счастливым?

- Именно тогда. А потом еще в семьдесят шестом после Катовиц.

- А в частной жизни?

- Когда у меня рождались дети. Сначала дочка, и, пожалуй, еще больше я обрадовался, когда родился сын. Но обоих я люблю одинаково.

Потом он еще возвращается к предыдущему вопросу.

- Еще одной спортивной радости мне уже не дождаться. Я говорю о победе на олимпийских играх. А в Инсбруке мы так были к ней близки.

- А как насчет разочарований, Ирка? Самое глубокое разочарование в спорте? Или скажем иначе: людская неблагодарность. Есть у тебя уже такой опыт?

- Пожалуй, это было не разочарование, а обидная несправедливость. После венского первенства мира, в шестьдесят седьмом. Мы закончили четвертыми, и козлом отпущения сделали меня. Но сейчас не хочется об этом говорить. Ни за что на свете не хотел бы еще раз пройти через это. Поэтому я решил уйти из спорта сразу, как почувствую, что утрачиваю спортивную форму.

Да, я помню ту историю и хорошо понимаю его. Ну что ж, пойдем дальше.

- Личное горе?

- Смерть отца вскоре после венского чемпионата.

- Что такое, по-твоему, успех?

- Это исполнение самых заветных желаний. В спорте, в профессии, в любви и во всем остальном.

- Это слишком уж обще, попытайся развить свою мысль.

- В спорте успех означает достижение самой высокой цели. Успех в любви — это значит повстречать настоящую любовь и не остаться одному.

- Успех обладает еще рядом других атрибутов?

- Конечно. Твое имя приобретает известность, и ты знакомишься с людьми, с которыми иначе не повстречался бы. Общение с многими из них обогащает тебя. Спортивные успехи дают тебе возможность поездить по свету, ты узнаешь много нового и начинаешь лучше понимать мир.

- Что дает тебе твой вид спорта?

- Интерес к жизни, упорный труд, удовлетворение от него и от окончательных результатов этой каторжной работы. Самореализацию. Радость победы и способность преодолевать поражения. Стремление быть лучше, идти дальше. Спорт ведет человека вперед, ввысь, он все время подымает планку. Спорт прогрессивен, и этот прогресс ведет людей вперед, а значит, и к успехам.

- Твои любимые артисты?

- Их у меня много. Из театра и из кино. Горничек, Совак, Меншик, Ханзлик, все актеры «Семафора».

- Представь себе, что тебе нужно подготовить на телевидении часовую беседу. Кого бы ты пригласил на нее?

- Вот их бы и позвал. Актеров-комиков.

- Какими качествами должна, по твоему мнению, обладать женщина, чтобы привлечь мужчину?

- Скромностью. Она не будет стараться привлечь к себе внимание любой ценой.

- Самая привлекательная женщина, которую ты повстречал?

- Моя жена.

- А какое любимое блюдо она тебе готовит?

- Жареную свинину с кнедликом и капустой и с разными соусами.

- Какую музыку ты любишь больше всего?

- Классический джаз. Но и хорошую эстраду тоже.

- Твои любимые певцы?

- Карел Готт, Демис Руссос и «Биттлз».

- Книги, к которым ты возвращаешься?

- «Тихий Дон» Шолохова, «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Но главным образом летом, когда я не так вымотан. В хоккейный сезон — детективы.

- Кого из наших спортсменов ты ценишь выше всего?

- Затопека.

- А из иностранных?

- Велосипедиста Эдди Меркса.

- За кого ты болеешь?

- В футболе — за «Богемку», в хоккее — за «Спарту».

- Кем ты хотел стать, когда тебе было десять лет?

- Футболистом.

- А в двадцать?

- Тогда я уже знал, что буду спортсменом и буду играть в хоккей.

- Какую одежду ты предпочитаешь?

- Спортивную, удобную. Майка, джинсы, сабо.

- Любимая марка автомобиля?

- «Симка».

- Ты любишь животных?

- Больше всего люблю собак. За верность, за преданность. Если б у меня был свой дом, а не квартира, обязательно завел бы какого-нибудь пса.

- Какие цвета ты любишь?

- Пастельные. Желтый, красный, зеленый.

- Говорят, ты часто выезжаешь на природу?

- Это верно. Природу я люблю. Особенно море и горы. Досадно, что не умею кататься на лыжах как следует, но я еще попытаюсь научиться.

- Когда испытывал самый большой страх в жизни?

- Пару раз в самолете.

- Есть у тебя какое-нибудь увлечение помимо спорта?

- Работа на даче. То есть какая там дача, это был амбар, а я его приспосабливаю для жилья. Это под Раковником.

- Какие деревья ты там посадишь?

- Серебряные пихты.

- Что способно вывести тебя из равновесия? Что тебя вдохновляет и что подавляет?

- Вдохновляет доверие. Когда люди в меня верят. А когда не верят, это подавляет.

- Что для тебя абсолютно неприемлемо?

- Несправедливость. По отношению к себе или к другим — все равно.

- Какие свойства ты считаешь решающими при оценке человека, с которым ты только что познакомился?

- Искренность и честность.

- И наоборот, что ты ненавидишь?

- Фальшь.

- Что сильнее всего выводит тебя из равновесия?

- Клевета.

- Жалеешь ли ты, что чему-то не научился?

- Да, что не знаю языков. За границей мне этого часто недоставало.

- Какие свои качества ты стараешься утаить?

- Только одно. Что я, в сущности, человек вспыльчивый и бурно на все реагирую. Что я не всегда способен выждать, пока остыну. Это меня огорчает. Но я борюсь с этим. Каждый ведь знает свои слабые стороны и старается сгладить их.

- Когда говорят о разлуке, что ты представляешь себе?

- Разлуку с семьей. Жену и детей. Частые поездки.

- Так что от твоих спортивных занятий страдают прежде всего.

- Да, дети. Я не могу проводить с ними столько времени, сколько хотелось бы. В основном ими занимается жена, а это плохо. Я пользуюсь у детей большим авторитетом.

- Завидуешь ли ты человеку, у которого нормальный рабочий день?

- Ну, завидовать — я бы так не сказал. Но раз уж ты формулируешь это так, можно позавидовать регулярности его образа жизни — чередованию работы и отдыха, развлечений, праздников, уик-эндов.

- Я исповедую тебя уже довольно долго. Какой вопрос ты ожидал от меня, а я его не задал?

Иржи улыбается:

- Конечно, тот самый, непременный: если бы можно было выбирать еще раз, какой вид спорта я бы выбрал?

- Но ведь это и так ясно.

- Футбол я бы выбрал! И чтоб играть в нападении, забивать голы. Чтобы это тоже был коллективный спорт, популярный, который всех интересует. Чтобы он доставлял радость не только мне, но и людям вокруг меня.

- Самая большая почесть в твоей жизни?

- Само собой, я чрезвычайно ценю звание заслуженного мастера спорта и награждение Орденом труда. Но самое большое впечатление произвел на меня прием нашей команды членами правительства после чемпионатов мира.

- Если б ты мог выбирать, где бы ты хотел жить? Иржи глядит на меня с легким недоумением:

- Дома, конечно. И тоже в Праге, только скорее где-нибудь на Малой Стране.

И, помолчав, добавляет:

- И опять бы женился. Опять на Вере. И опять пошли бы дети — без них ведь жизнь вообще не имеет смысла.

Я убираю блокнот, ручку, и мы глубже зарываемся в кресла. Как-то даже и позабылось, что обычно на такой высоте нам бывает не очень уютно.

После чемпионата в Катовицах пришла весна — одна из самых жарких в моей жизни, асфальт пузырился на дорогах, как горячая лава. И в это самое время стали все чаще поговаривать о Кубке Канады.

С канадскими любителями я играл бесчисленное множество раз. В основном в Европе, но трижды побывал и у них дома, за океаном. С профессионалами встречался только дважды. В обоих случаях в Праге. Впервые это произошло в 1972 году, когда сборная команда канадско-американской лиги НХЛ возвращалась из Москвы после ответных матчей первой знаменитой серии Канада — СССР. Во второй раз — в 1974 году, тоже после возвращения канадцев из Москвы. Тогда это были игроки другой канадско-американской профессиональной ассоциации — ВХА. Первый матч ЧССР — Канада закончился 3:3. Канадцы в отчаянной силовой борьбе сравняли счет за несколько секунд до финальной сирены. У команды ВХА мы выиграли 3:1.

Сама идея Кубка Канады возникла в мыслях канадцев еще в семьдесят втором году во время их возвращения из Европы на родину. В монреальском аэропорту двадцатипятитысячная толпа встретила хоккеистов пением национального гимна. А в Торонто их приветствовали восемьдесят тысяч болельщиков. Наверное, город никогда не знал такой грандиозной манифестации. Этот восторженный прием еще больше утвердил канадских хоккеистов в их замысле.

И вот теперь, в 1976 году, Кубок Канады наконец-то должен был состояться. Все говорили, что это будет самый выдающийся турнир в истории хоккея. Во-первых, потому что в нем примут участие шесть ведущих стран современного хоккейного мира без аутсайдеров; во-вторых, в нем будут стартовать абсолютно лучшие игроки, каким бы ни был их статус: любительский или профессиональный.

Я был включен в состав нашей команды и заранее стал подумывать о том, что мне ведь придется иметь дело с грозными бомбардирами. Если бы у каждого канадца было всего одно достоинство, то им оказалась бы стрельба по воротам. Над этим они работают сызмальства. Бьют канадцы не только метко, но и мощно. Возможно, не последнюю роль играет качество их клюшек. Клюшки им делают практически по индивидуальному заказу, в зависимости от роста и физической силы игрока.

У кого силы больше, тому делают клюшку тверже, чтобы при ударе она не слишком гнулась. У кого силы поменьше, тот отдает предпочтение сравнительно мягким клюшкам. Однако я наслушался дифирамбов не только канадским бомбардирам, но и голкиперам: какое исключительное положение они занимают в команде и как деликатно ведут себя с ними их партнеры.

Вскоре окончательно подтвердилось, что Кубок Канады состоится и что мы в нем участвуем. Но чем это кончится, предсказывать никто не решался, в том числе и мы, игроки. Все мы знали, что Канада и хоккей так же немыслимы друг без друга, как Золушка без хрустального башмачка или русалка без рыбьего хвоста. И вот теперь предстоят поединки с канадцами там у них, за океаном. Вообще трудно себе представить, как это будет происходить. О канадских профессионалах всегда говорилось как о сверхзвездах, о супер хоккеистах, об особой касте. Только после их встреч с советскими хоккеистами, в целом прошедших на равных, стали поговаривать, что они не так уж и отличаются от любителей. Со временем мы стали рассуждать примерно так: советские хоккеисты «укатали» их, потому что были быстрее. Значит, в катании канадцы никаких чудес нам не продемонстрируют. Однако на их сравнительно малых площадках нам трудно будет реализовать свою технику, построить комбинационную игру. В непривычно узком для нас пространстве их классные и, как правило, огромного роста защитники плотно перекроют все пути нападающим, и им трудно будет протиснуться в зону атаки. Им придется вступать в единоборство или посылать шайбу вперед, а затем прорываться вслед за ней.

Узкие катки внушали мне опасения. Я знал, какими неприятностями чревато малое расстояние между боковыми бортами и стойками ворот. Знал также, что такая площадка создает для нападающих практически неограниченные углы обстрела. Пути шайбы, отразившейся от ее борта, неисповедимы. Впоследствии оказалось, что именно это обстоятельство ставило меня перед самыми большими трудностями. Углы, под которыми шайбы отскакивали от бортов, были совсем не те, к каким я привык.

Тренеры убеждали нас, что канадцы — такие же хоккеисты, как и мы, что мы можем играть с ними на равных. Эти заверения ласкали слух, но в глубине души мы воспринимали их скорее как попытку успокоить нас. Мы-то знали, что у нас всегда возникали трудности с канадцами, даже с любителями. Нам просто не подходила уже сама манера их игры, жесткая, агрессивная. А теперь мы будем играть против лучших из них. И имена то какие! Чего стоит один Бобби Орр, прослывший лучшим из всех бойцов, когда-либо стоявших на хоккейных коньках. Что ему какие то там чехословаки — так, на один зуб.

И вот в один прекрасный день, в самом начале настоящего бабьего лета, мы опять сели в самолет, взявший курс на запад. После семичасового полета над Атлантическим океаном мы увидели безбрежное устье реки Святого Лаврентия и приземлились в монреальском аэропорту «Дорваль». Монреаль — своеобразный город, в его восточной, «старой», части говорят по-французски, а к западу от бульвара Сен-Дени, рассекающего город с севера на юг, господствует английский. Мы расположились на широкой Шербрук-Стрит, в гостинице «Четыре времени года», обладающей всеми аксессуарами роскоши «Хилтонов» и «Шератонов». Времени для акклиматизации у нас было достаточно. Мы успели осмотреть печальные, осиротевшие спортивные сооружения Монреальской олимпиады и остатки всемирной выставки на острове Святой Елены, полюбовались панорамой, открывающейся из парка «Мон-Ройяль», прошлись по главным монреальским бульварам Де-Мэзонёв и Дорчестер, а вечером заглянули на шумный Кресент — средоточие ночной жизни квебекской столицы. Вернувшись после вечерней прогулки, мы сидели у себя в номерах и подбирали из тридцати телевизионных каналов программу поинтереснее. Гпавным в нашем повседневном распорядке были поездки автобусом в «Монреаль Канадиенз Форум» — спортивный дворец, принадлежащий, пожалуй, самому знаменитому клубу в мире.

Тренировались мы в одном месте, но постепенно начали знакомиться со всей Канадой. Точнее говоря, с хоккейной Канадой. С Канадой, для которой хоккей — что-то вроде религии.

Каждый субботний вечер миллионы канадцев, мужчин, женщин и детей, усаживаются перед телевизорами, чтобы погрузиться в созерцание разноцветной формы игроков и полетов маленького черного диска. Этот мистический обряд объединяет всех канадцев, от Тихого океана на западе до Атлантического на востоке, объединяет больше, чем река Святого Лаврентия, больше, чем сеть автострад. Объединяет молодежь и стариков, канадцев англо- и франкоязычных, либералов и консерваторов, фермеров, рыбаков и лесорубов.

Когда канадское телевидение подвергло тесту свою многотысячную аудиторию, в быстрой последовательности показывая фотографии двенадцати своих именитых сограждан, восемьдесят восемь процентов телезрителей безошибочно опознали хоккеиста Горди Хоу. Более известным оказался только канадский премьер-министр Трюдо (и то это вызвало у некоторых удивление).

Канадские мальчишки мечтают стать звездами НХЛ. Чтобы добиться исполнения этой мечты, хмурыми зимними днями они выходят на лед даже в тридцатиградусный мороз. Матери упаковывают их в теплые свитера и куртки и сами приходят на катки, чтобы поболеть за своих питомцев.

Странно, невероятно, но эта огромная страна поклоняется хоккею на льду, как идолу. И мы теперь будем играть против верховных жрецов этого идола.

Канадские журналисты выглядели непривычно сдержанными. Они не были ни назойливыми, ни напыщенными, не гнались за сенсациями. В основном обращались в официальном тоне к нашему руководству и к тренерам. Около нас они появлялись лишь изредка и задавали вопросы, но чувствовалось, что они не ставят нас на одну доску со своими хоккеистами. Тех они ценят несравненно выше европейцев. Тем не менее интерес средств массовой информации к предстоящему событию показался мне намного более живым, чем на чемпионате мира где-нибудь в Европе. Люди на улицах и в магазинах начали узнавать нас уже через два-три дня. И не только как чехословацких хоккеистов вообще, но знали даже по именам. Атмосфера перед турниром была просто великолепная.

Еще до его начала мне предстояло быть участником двух событий, которые словно бы предостерегали. Этакие предупреждения с восклицательными знаками.

Во-первых, съемки телевизионного конкурса под названием «Шоу-даун» («Проба сил»). Эту программу должны были показывать только под рождество, но снимали ее уже сейчас. По три лучших игрока от каждой команды должны были состязаться в как можно более быстром выполнении некоторых технических элементов: катании на время, слаломе с шайбой, бросках по воротам и т. п.

От Чехословакии в состязании участвовали Новый, Гпинка и я. Еще в гостинице я вытянул по жребию имена двух канадских хоккеистов, которые будут атаковать мои ворота, ими оказались два центрфорварда: Даррил Ситтлер из соседнего клуба «Торонто Мэйпл Лифе» и Марсель Дионн из дальнего клуба «Лос-Анджелес Кингз».

Сразу после жеребьевки люди знающие сказали мне:

- Тебе не очень-то повезло. Ситтлер — прошлогодний финалист Кубка Стэнли, а Дионн — один из самых техничных нападающих профессиональной лиги.

Но я не слишком переживал — какая разница, здесь все игроки как на подбор.

До начала телесъемки каждый делал на льду, что хотел. Те двое побросали мне в ворота, но забили немного. Зато, как видно, хорошо меня изучили. Потом начались состязания. Каждый из нападающих атаковал трижды. Ситтлер раз за разом въезжал в пространство между кругами и оттуда наносил пушечный удар с семи-восьми метров. Все шайбы проходили низом, мимо коньков.

Дионн же был нападающий совсем другого плана, «технарь», этот бил по воротам щелчком, и я не сумел на него перестроиться. Только один раз он не пробил меня. В результате шесть атак закончились пятью голами. Такого со мной еще в жизни не случалось.

Когда меня атаковали таким же образом ребята из нашей сборной или в моем клубе, они из пяти наездов забивали мне максимум дважды. А тут пять из шести — такой позор!

Когда я вернулся в гостиницу, ребята стали расспрашивать, как я отстоял. Говорить об этом очень не хотелось, думал даже обмануть. Ложь уже вертелась у меня на языке, но я все же выдавил из себя:

- Продул я, вот и все.

Потом парни все же выудили из меня подробности. У Глинки и Нового результаты были куда лучше, Иван Гпинка вообще стал лучшим из всех нападающих.

Этот конкурс был первым предупреждением о том, что я теперь не в лучшей форме. А затем последовал товарищеский матч с Канадой, который еще не шел в зачет турнира. Проходил он в Монреале.

Встреча началась так, словно на карту было поставлено звание чемпионов мира. Такая атмосфера меня просто ошарашила. Орган, пение гимнов, потом все покидают площадку, и в лучах прожекторов на лед выходит стартовая шестерка. Вратарь первый.

Я выкатился на лед, и на трибунах раздались восторженные овации. Все уже знали, что на катовицком первенстве мира я был лучшим вратарем.

«Ты должен им доказать, что не зря назван лучшим»,- говорил я сам себе, но чувствовал себя неважно, я был выбит из колеи, меня буквально трясло. Чем все это кончится?

На пятой минуте мы уже проигрывали 0:3.

После первого периода, в раздевалке, на меня накинулся Ирка Холик:

- Скажи на милость, чем ты там, собственно, занимаешься в воротах? Так нам в жизни не выиграть!

Тут я встал на дыбы:

- Ты бы, дед, лучше на себя посмотрел. (Мы с ним были сверстниками и давно уже так величали друг друга.) Я ведь тебе не говорю, как ты играешь: плохо ли, хорошо ли. Ну, не идет у меня и все. Может такое случиться или нет? Остальные помалкивали.

Обидно было, что на меня накинулся именно Ирка Холик, мой приятель и вообще парень что надо. Сколько мы с ним вместе отыграли! Сколько раз победу отвоевывал Ирка и сколько раз я, если у меня шла игра! А тут мы с ним вдруг сцепились. В сущности, мне и так все было ясно. Я в самом деле подкачал.

На второй период вышел Владо Дзурилла. Замена прошла без комментариев. У тренеров Гута и Старшего не было принято обосновывать во время матча замены игроков. Да и к чему? Понятно и так.

После матча, закончившегося поражением со счетом 4:7, в мой адрес не было сказано ни слова. И все равно эта увертюра сильно повлияла на меня. Напряжение осталось, и я его испытывал все последующие бои.

Первым нашим соперником в Кубке Канады была команда Советского Союза. Я вообще не рассчитывал, что буду заявлен на игру первым номером, ведь Владо Дзурилла хорошо отстоял те два периода против канадцев. Поэтому, когда Карел Гут объявил, что ворота доверяют мне, я было возразил:

- Может, стоит поставить Владо? Он сейчас в лучшей форме.

- Нет, в матче с советской командой мы рассчитываем на тебя.

На эту игру я шел с сознанием, что соперник мне хорошо известен. И сейчас состав у него не из лучших. Я был уверен, что этот матч можно выиграть. Так оно и вышло. В жесткой борьбе мы победили со счетом 5:3. Ребята снова стали доверять мне. Во время матча они болели за меня, то и дело подъезжали, похлопывали по плечу, подбадривали. Я играл спокойно, сосредоточенно и остался доволен собой. Как ни странно, доволен был и Владо. Собственно, он был всем доволен с того времени, как в Катовицах вернулся в сборную. Роль второго голкипера его устраивала, и он не огорчался, если его не ставили на какую-то игру. Ему было достаточно подменять именно тогда, когда в этом возникала необходимость. Он словно отказался от притязаний на пост первого вратаря. На его лице царила вечная улыбка.

Утром мы просматривали газеты. Отзывы были самые лестные: наконец-то Северная Америка увидела своими глазами игру сильнейших европейских соперников. Журналисты хвалили прекрасное катание, технику работы клюшкой, хорошее взаимодействие, игру корпусом и обилие молниеносных, но продуманных комбинаций. Пресса подчеркивала дисциплину обоих коллективов и в качестве доказательства отмечала, что за весь матч победители только трижды оказывались в положении вне игры, а побежденные дважды, и задавала себе вопрос, почему в матчах НХЛ в среднем бывает по двадцать-тридцать офсайдов. Во всех статьях упоминалось и мое имя, как правило, в том смысле, что меня, видно, не зря считают одним из лучших вратарей в мире.

Отдохнув один день, мы вылетели из Монреаля в область Великих озер (Верхнее озеро, Мичиган, Гурон, Эри, Онтарио). Мы приземлились на северо-западном берегу Онтарио, в Торонто, и сыграли там с финнами. Опять я стоял все три периода. Но на этот раз борьбы не получилось. Команда Суоми была слабой, как выдохшийся чай. Мы выиграли со счетом 8:0, и я не припомню, чтобы финны когда-нибудь играли так плохо. После матча многие канадцы спрашивали: каким чудом финнам вообще удается играть на мировых чемпионатах? Как бы то ни было, эти два турнирных очка свалились в нашу копилку как бы сами собой.

Из Канады мы перелетели на территорию Соединенных Штатов, чтобы сыграть в этот же день в Филадельфии с американцами. У нас во время игр лиги принят другой распорядок: утром команда тренируется у себя дома, после обеда летит «в гости», там размещается в гостинице, ужинает и ночует. Утром тренировка, после обеда отдых, затем тактическое совещание, прогулка и, наконец,- игра. Здесь же все было по-другому, но приходилось мириться с обычаями хозяев. В день матча бросок на аэродром, долгий перелет, из аэропорта прямиком на хоккейный стадион, переодеться, раскататься — и матч. Все в спешке, времени на физическую и психическую подготовку нет.

Итак, Филадельфия. Нам показалось, что хуже города мы никогда не видали. Какой-то особый мир. Странный, унылый. Суетливые, необщительные, усталые люди, беспорядок и несусветная грязь на каждом шагу. Какой контраст с чистой Канадой!

Наши встречи с хоккеистами США часто бывают «непричесанными», бурными. Неровная игра, то и дело вспыхивают поединки. Здесь произошло то же самое. В первом периоде, страшно беспорядочном, счет так и не был открыт. В некоторых ситуациях мне просто везло, во всяком случае, мои ворота остались «сухими». А второй период мы проиграли — 2:4. Четыре гола! Я не чувствовал за собой вины, но в перерыве Яно Старши сказал мне в раздевалке: «Ирка, сегодня что-то у тебя не получается, в ворота встанет Владо». Я отнесся к этому совершенно спокойно.

В последней двадцати минутке Владо не пропустил ни одной шайбы, и незадолго до финального свистка нам удалось выйти на ничью — 4:4. Настроение команды можно было бы описать так: уйдя от поражения, все остались довольны, хотя перед началом матча никто и думать не хотел о ничьей.

Прямо со стадиона нас тут же перебросили в аэропорт. Специальный самолет совершил посадку в Монреале около четырех часов утра. Когда мы завалились в наши мягкие постели, за окнами гостиницы «Четыре времени года» уже начинался очередной солнечный осенний день. Завтра играем с Канадой.

Эта первая встреча с канадскими хоккейными кумирами прошла как во сне, но мы не забудем ее до самой смерти. Никогда еще мы не попадали в такую атмосферу поклонения хоккею, какая царила в битком набитом хоккейном дворце «Форум». Было ясно, что победитель этой встречи попадет в финал, и все же к нам, противникам своих любимцев, болельщики относились уважительно. Они не были грубыми, не проклинали нас, не освистывали, не бранились, не грозили. Конечно, они жаждали победы своих фаворитов, но не любой ценой. Они — спортивные болельщики, а слово «спорт» для них — синоним хоккея. Они пришли посмотреть игру. Для этой игры нужны двое. Поэтому они воздают должное не только своим игрокам, но и соперникам.

Это был матч Дзуриллы. Восклицательный знак всей его хоккейной карьеры. Он вышел с самого начала, и я считал это справедливым. Не только потому, что я чувствовал себя неважно, а Дзурилла был тогда в лучшей форме, но и потому, что стиль канадских нападающих «подходил» ему лучше, чем мне. Я предпочитал играть на линии ворот. Может, так вышло потому, что свои самые трудные и самые частые международные матчи я играл против советской сборной, комбинирующей до самых ворот. Но против канадцев, обстреливающих ворота под любыми углами, как в ярмарочном тире, лучше все время выкатываться и этим уменьшать углы обстрела. Именно этим искусством Владо обладал в высшей мере.

Никто и никогда, ни раньше, ни потом, не видел такой феноменальной игры у Дзуриллы. Ему еще и везло, но ведь везение тоже предпочитает тех, кто знает свое дело. Могло ли кому-нибудь прийти в голову, что в этом матче канадцы так и не «распечатают» наши ворота? Но именно это и произошло. И когда в последнем периоде на пятнадцатой минуте и сорок первой секунде с помощью Мартинца и Аугусты Милан Новый забил Вашону шайбу, маленькая среднеевропейская страна повергла хоккейного гиганта, команда которого, как говорят, состояла из лучших игроков канадских провинций всех времен.

Это была великая игра двух команд, пока не потерпевших ни одного поражения. Все поняли, что нас многому научил тот проигрыш в товарищеском показательном матче с Канадой. И к тому же в наших воротах стоял Дзурилла, вратарь невероятной концентрации, хладнокровный, как рыба. Имя Дзуриллы стало незабываемым для канадцев. Весь стадион, как один человек, встал и аплодировал. Овации длились, наверное, четверть часа. Болельщики увидели великолепный матч и, несмотря на поражение своей команды, поняли, что стали свидетелями исключительного хоккейного зрелища.

В общем, выяснилось, что любовь канадцев к их игре — нечто большее, чем эмоции болельщиков.

Свое поведение изменили и журналисты. Они вдруг обнаружили, что существует не только канадский или уже знакомый им советский хоккей, но и хоккей чехословацкий. В этот вечер мы не могли выбраться из своих раздевалок. Седьмая великая держава просто-напросто заблокировала нас в них. Расспросам, разговорам и фотографированию не было конца. Героем номер один в тот вечер являлся Дзурилла. На его лице было написано, как он счастлив и доволен. Доволен, как кошка, которая только что успешно опустошила клетку с канарейками.

Независимо от исхода оставшегося матча Чехословакия обеспечила себе выход в финал. Но руководители нашей делегации все время подчеркивали, что в этом турнире важен каждый результат и что речь идет о больших деньгах. Правда, деньги здесь не были самым главным — даже для профессионалов. Например, как в истории с «тойотой».

Еще перед отъездом тренеры сообщили нам, что лучший игрок каждой команды получит от организаторов турнира легковую машину. Однако у нас было решено, что никто не может стать лучшим без поддержки остальных и поэтому приз разделит между собой вся команда. Если бы Владо и во втором матче с канадцами сыграл так же, как в первом, машину наверняка присудили бы ему. Но повторить свой успех ему не удалось, и по окончании последнего матча ключи от «тойоты» тут же, на льду, получил Милан Новый, прежде всего в награду за тот гол в первой встрече.

На последнюю игру основной части турнира мы поехали в Квебек. На мой вкус (хотя я и не видел Ванкувер, который, как говорят, еще красивее) Квебек — самый красивый канадский город. Впрочем, на осмотр его у нас было всего полдня. Мы ехали автобусом, прибыли, когда уже начало смеркаться, потом расположились в гостинице. На осмотр панорамы города выпало время только на следующий день, после утренней легкой раскатки.

Встреча со шведами в основном была делом престижа. Подняться выше четвертого места шведы никак не могли, даже если бы выиграли у нас. Они и выиграли со счетом 2:1. В последнем периоде ворота Владо Дзуриллы дважды поразил один из лучших защитников на Кубке Канады, Берье Сальминг, который в то время играл у профессионалов в Торонто. Мы проиграли, но финал был наш. Наш и канадцев, которые в тот же вечер победили советскую сборную со счетом 3:1 и в последний момент протиснулись в заключительную фазу Кубка. Никто из местных не скрывал, что, если бы в финал попали две европейские команды, это было бы национальной катастрофой для Канады.

Победитель Кубка Канады должен был выявиться в финальных боях до двух побед. Первый матч выпал на долю Торонто, города по своему характеру скорее американского, чем канадского. Однако на знаменитом катке клуба «Торонто Мэйпл Лифе» нам в этот раз не повезло. Канадцы быстро довели счет до 4:0, после первых двадцати минут игры я вышел вместо Владо и сыграл довольно удачно. Мои ворота оставались «сухими» почти до самого конца. Пятую шайбу в наши ворота мне забили за пять минут до финального свистка, когда мы находились в меньшинстве, а шестую — когда мы услышали свисток и перестали играть. На второй матч мы вернулись в Монреаль.

Крупное поражение в Торонто вдруг навело на нас тоску. Ирка Холик в порыве откровенности, хотя и не всерьез, поделился с одним журналистом, что, если бы во втором финальном матче с канадцами за минуту до конца мы выиграли один гол, он бы лучше «подправил» шайбу в свои ворота, лишь бы не оставаться здесь еще три-четыре дня. У Ирки как раз тогда родился сын, и он на радостях позабыл о дипломатии, не сообразив, что «рыцарь пера» воспримет это не только как доверительное выражение тоски по дому. Были из-за этого кое-какие неприятности, но можно ли истолковывать подобные высказывания дословно?

Конечно, неудача способна на какое-то время выбить человека из колеи. Но только на какое-то время. Вскоре может наступить новый прилив сил. Ведь одна битва еще не решает исхода кампании.

Журналисты и болельщики словно чувствовали это. Об этом не говорили, но думали, колеблясь между надеждами и опасениями. Для общей победы в турнире нужна была еще одна победа — в финале.

К моему удивлению, тренеры включили меня в стартовый состав. И так же, как в Торонто, начали мы неудачно. Два сольных прохода канадцев- и две шайбы в воротах. Через четыре минуты мы уже проигрывали 0:2. В обоих случаях противник проходил наших защитников на левом фланге и стрелял по воротам, как из пушки. А я был явно не в своей тарелке. Если б мне удалось отразить первую шайбу, можно было бы взять себя в руки, найти свою игру. Но не вышло. Опять меня сменил Дзурилла, и ребята все же сумели подняться с колен. Когда силы соперников сравнялись, вернулся и большой хоккей. Счет стал 2:2. Потом канадцы опять повели — 3:2, но мы снова сравняли, а за три минуты до финального свистка даже повели — 4:3. Однако уже через минуту канадцы ответили шайбой- 4:4. И — дополнительное время.

В этом четвертом периоде, примерно тогда, когда над Прагой начинало светать, Даррил Ситтлер забросил последнюю шайбу этого турнира. Он оторвался от защитников на левом фланге и кратчайшим путем, как жаждущий верблюд к воде, направился к воротам Дзуриллы. Владо выкатился навстречу — и правильно сделал. Это был его привычный и эффективный ответ на прорыв. Но на этот раз Ситтлер не стал бить, а оставил шайбу на крюке, легко, как перышко, перенесся вбок и под острым углом послал шайбу в пустые ворота. Владо не успел ни вернуться, ни лечь. Секундой раньше, когда Ситтлер неожиданно убрал шайбу под себя, я аж зашипел от досады на скамье запасных. Я уже знал, что дело плохо. В тот миг мне вспомнился Новый из кладненской команды. Тот тоже умудряется забивать с невозможного, чуть ли не нулевого угла, чуть ли не с линии ворот. В лиге он трижды забивал мне шайбы таким манером- с правой стороны, «форхэндом».

На трибунах вспыхнуло ликование — как огонь в сухой траве, когда подует ветер. Канадские игроки выскочили на лед со скамьи запасных и покатились через всю площадку к Ситтлеру, как в ускоренном фильме. Владо возвращается к воротам и тяжело опирается о перекладину. К нему подъезжает Пепик Аугуста, отличный парень, обнимает его за плечи, пытается утешить. А потом я оказываюсь на льду вместе со всеми игроками обеих команд. Мы начинаем обмениваться свитерами, но уже катит вдоль бортов капитан победителей Бобби Кларк, размахивая канадским флагом. На нем только хоккейные штаны, гетры, нижняя фуфайка и защитные щитки. Вместе с остальными игроками я отдаю зрителям на трибуне свою клюшку. Потом наблюдаю за провозглашением лучших игроков матча и всего турнира, слушаю канадский гимн и опять меня волнует и трогает воодушевление зрителей. Канада выиграла Кубок Канады. Правда, здесь его называли Уорлд Кап — Кубок мира, видя в этом турнире первенство мира. В финале эти замечательные, восторженные зрители увидели кульминацию турнира, хоккейный бой двух команд, в данный момент — лучших в мире.

Сейчас первая — Канада. В голове у меня мелькнула мысль, что мне уже, наверное, не бывать в команде, которая считалась бы лучшей в мире.

Раздетый до пояса, он сидит вполоборота на вращающемся табурете в тиши кабинета и покорно выполняет команды врача. «Дыши глубоко, вдохни, теперь не дыши». А ему вообще ничего делать не хочется. Хоть какое-то время. Сегодня у него паршивое настроение. Опять он страшно утомлен, вымотан, раздражителен. Это все от боли.

Боль. Он хорошо ее знает. Время от времени она приходит к нему привычно, как к себе домой. Вчера появилась опять.

В тот вечер, выкатываясь навстречу крайнему нападающему соперников, он уже чувствовал, что вряд ли успеет. Наклонившись вперед, он рванулся к шайбе, понимая, что они окажутся у нее одновременно: вратарь, спешащий от своих ворот, и нападающий — от красной линии. Он только-только успел броситься «рыбкой» и выставить вперед широкую вратарскую клюшку, почувствовал мягкое касание медленно скользящей шайбы — и тут же тело соперника всем своим весом обрушилось на его вытянутую руку, как раз на плечо.

Врач вправил ему руку прямо на скамейке запасных. В первый момент жгучая боль отступила, но уже по дороге домой, в машине, трясущейся на пражской мостовой, ушибленное место под временной повязкой опять дало себя знать. Не помогли ни анальгетики, ни снотворное, всю ночь он провел то сидя, то на ногах.

Когда в третьем часу ночи он полез в книжный шкаф за детективом, вместе с книгой вывалилась папка с надписью: «Мои образцы для подражания». А из папки выскользнула фотография канадского вратаря Терри Савчука. Лицо, обезображенное десятками шрамов.

В молодости он вешал портреты своих спортивных кумиров над постелью — как иконы. Тогда ему не приходило в голову, что этим знаменитостям знакома не только слава, но и боль, и мудрость, полученная в обмен на усталость, которая вычерпывает силы человека до самого горького дна.

Теперь врач приложил к его спине холодный фонендоскоп.

«Еще немного потерплю,- думает Иржи.- Может, он мне сделает обезболивающие уколы, и эта сумасшедшая боль, которая отдается в ребрах и в мышцах спины, отпустит хотя бы ненадолго. Хоть немножко отдохнуть бы от нее! Нужно попытаться думать о чем-то другом».

Его первым образцом был Андрей Квашняк. Футболист, который передвигался по полю медленно, чуть ли не шагом, но успевал все. Глядя на него, Иржи всегда говорил себе, что у них схожая манера двигаться. Андрей тоже так странно раскачивался на бегу.

В хоккее его первыми образцами были нападающие. Сначала Властимил Бубник. Элегантный «техник», безукоризненно катавшийся на коньках. Спустя несколько лет, в свой первый сезон в лиге, Иржи дважды имел с ним дело на льду. В Брно и в Коши-цах. В Брно Бубник забил ему две шайбы в пустые ворота. Легко, играючи, выманил его в поле, объехал, как на замедленной съемке, и аккуратно задвинул шайбу в ворота. Сегодня этот номер мог бы и не пройти, но Бубник, бесспорно, знал свое дело.

По мнению Иржи, еще лучшими нападающими были Глинка и Мартинец. Иван Глинка прежде всего как бомбардир. Он применял какой-то своеобразный кистевой бросок прямо с обводки: имитировал бросок, но еще какое-то время не отпускал шайбу, продолжал движение по дуге и как бы с запозданием бросал шайбу мимо вратаря, который уже был за пределами угла атаки.

Владимира же Мартинца он ценил за его лисью хитрость. Никогда нельзя было предугадать, что он сейчас будет делать с шайбой. Возможно, он и сам этого не знал до последнего момента. Мартинец явно импровизировал в зависимости от местонахождения вратаря и других игроков соперника.

Холечека восхищала сила удара Анатолия Фир-сова, который выходил на все эпизоды с численным преимуществом: как у своей команды, так и у противника. Сколько раз, сняв свои доспехи, Иржи обнаруживал на теле «визитки» Фирсова — синяки от его шайб. Такой уж у него был мощный удар.

Повинуясь человеку в белом халате, Иржи встает.

- Сейчас будет немножко больно,- слышит он тихий голос за своей спиной,- но мне нужно выяснить границы подвижности плечевого сустава. Придется тебе потерпеть.

Вратарских кумиров у Иржи Холечека было три. Сначала Йозеф Миколаш. Самое большое впечатление он произвел на Иржи в шестьдесят первом, когда чехословацкая команда завоевала в Швейцарии титул чемпиона Европы. Семнадцатилетнего начинающего вратаря Холечека восхищало бесстрашие и дьявольское спокойствие Миколаша. Иржи знал, что Миколаш работает машинистом в шахте «Шала-моун» в Остравско-Карвинском каменноугольном бассейне, и считал, что такое спокойствие, видимо, можно выработать только глубоко под землей. На одной из фотографий над постелью Иржи был именно Микулаш. Ложась спать, Иржи глядел на нее и говорил себе: «Вот бы и мне когда-нибудь так стоять в воротах!»

Когда Иржи начал играть в первой лиге, у него появился новый кумир: Владимир Дзурилла. А позже, когда он познакомился и с зарубежными вратарями, его очаровал канадец Сет Мартин. Впервые Иржи увидел его своими глазами только в шестьдесят шестом. В Праге, а потом в Любляне. В самодельной маске из ячеистой резины и с проволочной сеткой, защищавшей рот (тогда маски еще не были в ходу, Мартин был одним из первых, кто ее начал использовать). «У меня столько швов на лице,- заявлял он,- что пора уже подумывать о пластической операции. Хоккей — это не бильярд, удары в нем причиняют боль».

У атлетически сложенного Мартина, с его короткой канадской стрижкой, все лицо было в заметных шрамах. Перед первенством мира в Любляне он приехал в Европу с патером Бауэром и вторым тренером Мак-Леодом. Ему уже было тридцать два года, и его скорее считали талисманом команды. Но когда Мартин заменил Бродерика, он опять заиграл фантастически. До Мартина ни одного вратаря не провозглашали трижды лучшим вратарем мирового первенства. Иржи Холечек не может понять, почему Мартин так и не сумел пробиться в профессионалы, несмотря на несколько попыток.

- Сестрица, позвоните-ка в гипсовую,- слышит он издалека голос доктора.- Спросите, можно ли им подбросить еще клиента.

«Значит, опять пауза,- думает он.- Что-то многовато их стало в последнее время».

Раньше он мог оправиться от небольшой или средней травмы хоть за день. А теперь вот на восстановление уходит все больше времени. От нервов, наверное. В этом смысле вратарям тяжелее всего. Полевой игрок — тот еще может как-то дать себе передышку, сбросить обороты. На мгновение или на пару замен. При утомлении, физическом или душевном, можно выключиться из игры, например, кататься больше для виду, а остальные четверо могут какое-то время поработать за него. Потом, на скамейке запасных, можно перевести дыхание, прикрыть глаза. Но вратарю ничего этого нельзя. Он должен быть начеку все шестьдесят минут чистого времени (моменты передышки при остановке игры слишком ничтожны). Иногда во время сезона накопившееся нервное напряжение становится невыносимым и требует разрядки. Разумеется, опыт дает очень много. Человек вырабатывает в себе способность быстрее сбросить напряжение, но, с другой стороны, количество пережитых стрессовых ситуаций неудержимо растет. И если спортсмена угнетает неуверенность от утомления, износа или недолеченных травм, от него нельзя ждать высоких результатов.

Но что поделаешь, если это дурацкое плечо вывихнуто уже в третий раз.

Швы после рваных ран (главным образом на лице) трудно сосчитать.

Мышцы он надрывал несколько раз. В том числе косую брюшную и заднюю бедренную, что особенно неприятно.

Бывали и сотрясения мозга, одно из них грозило ему серьезными и необратимыми последствиями.

Однажды на тренировке, после «пулеметного обстрела» вратаря, Иржи выгребал шайбы из ворот, и, как раз когда повернулся спиной к площадке, один из игроков, не подумав, бросил шайбу. Пушечный удар попал в затылок. Неделю он заикался и уже с ужасом представлял себе, что останется заикой на всю жизнь. Потом это прошло, но и сейчас, когда Иржи пытается говорить быстро, он запинается.

У него язва желудка, деформированный желчный пузырь иногда не выделяет желчь. Доктора говорят, что это от нервного напряжения.

Для чтения он надевает очки, иначе неизбежно начнутся сильные головные боли. А вы заметили, как он наблюдал за игрой?

Он поворачивал голову так, словно бы глядел только левым глазом. С семидесятого года у него в правом глазу только две диоптоии. И если шайба летела справа, она обычно на какое-то время терялась из виду.

Он не избалован, но недомогания и боли иногда приводят его в отчаяние.

Врач обходит его, берет за здоровую руку и ведет в угол кабинета, где установлена медицинская аппаратура. «Ну вот, с этим аппаратом мы теперь неразлучны, как могильщик с погребальными носилками»,- мрачно шутит про себя Иржи.

- Позже в гипсовой тебе сделают повязку с цинковым клеем, а пока давай-ка заглянем в тебя поглубже.

Иржи забирается за перегородку и прижимается к холодной задней стенке аппарата. Настроение собачье. Это от боли.

Врач выключает свет, и в наступившей тьме загорается зеленоватый прямоугольник. Что бы мы делали без изобретения господина Рентгена?

Земной шар не успел еще сделать полный круг вокруг Солнца, повернулся несколько раз вокруг собственной оси — и, пожалуйста, новый сезон на дворе. Да еще какой! До предела насыщенный, другого такого до сих пор вообще не бывало. 1976 год был годом Олимпийских игр в Инсбруке, первенства мира в Катовицах и еще годом осеннего Кубка Канады. Мы сыграли несколько предварительных матчей, команда смотрелась хорошо: дисциплинированный, целеустремленный коллектив без слабых мест и с целым коробом хоккейного уменья. В тот раз и мы, игроки, тоже были оптимистами, нашу решимость укрепляло сознание, что для многих из нас Инсбрук — последняя возможность завоевать олимпийское «золото». Однако судьба распорядилась по-своему, нас ждал сюрприз совсем другого рода: эпидемия гриппа.

Никогда еще не случалось, чтобы на чемпионате мира или на олимпийских играх выбывало из строя столько игроков. В прошлом, если одновременно не могли выйти на лед двое-трое игроков, это уже считалось трагедией. А здесь через несколько дней после открытия олимпийского турнира мы играли на тренировках четыре на четыре, а остальные лежали в лежку.

Начали мы матчем с болгарами, потом играли с финнами, и пока еще на голубом небе над олимпийской ареной не было ни облачка. Только Глинка стал вдруг жаловаться на слабость, но предвидеть, чем это кончится, не смог бы даже ясновидец. Мы играли полным составом, победили финнов со счетом 2:1, и у меня давно уже так не шла игра, как в том матче.

Перед следующей встречей, с командой США, некоторые уже с опасением поглядывали на растущий ртутный столбик термометра, зябко кутались в одеяла и потели, как в сауне. Но мы выиграли 5:0.

Перед матчем ЧССР — Польша начало знобить и меня. Мы выиграли 7:1, но эту встречу уже доигрывали только двенадцать наших хоккеистов. Остальные лежали пластом в Олимпийской деревне. А из этих двенадцати несколько игроков уже вышли на лед с температурой.

Мне тоже полагалось бы лежать в постели, но я должен был сидеть на скамье запасных: вдруг со вторым голкипером, стоявшим в воротах в тот день, что-нибудь случится. И случилось.

Примерно в середине матча наш вратарь выкатился в сторону от ворот, поспешно возвращаясь в них, зацепился коньком за сетку и растянул связку колена. А я со скамьи этого в первый момент и не заметил, понял, что стряслось несчастье только тогда, когда его пронесли мимо меня на носилках. Я сбросил одеяло и трясясь от озноба, без разминки, встал в ворота. Однако все обошлось благополучно.

Но тут команду постиг еще один удар. Результат матча аннулировали, так как Поспишил якобы использовал допинг. А он всего лишь принимал от кашля кодеин. Обычный медикамент успокаивающего действия, который держит в своей аптечке чуть ли не каждый второй, медицинская комиссия МОК назвала допингом, хотя кодеин и не числился в перечне препаратов, которые ЛИХГ считала допинговыми.

К счастью, вокруг этого инцидента не было особой шумихи — средства информации и общественное мнение оказались более разумными, стали на нашу сторону и критиковали бюрократический, формальный подход некоторых олимпийских деятелей. Но все это не могло не оказать отрицательного воздействия на нашу команду и очень растревожило горстку хоккеистов, еле державшихся на ногах. Только Владя Мартинец и Богас Штястный, крайние нападающие из Пардубице, казалось, были пропитаны иммунитетом и расхаживали как ни в чем не бывало посреди нашего лазарета. Как утверждали злые языки, произошло это только потому, что перед отъездом в Инсбрук они уклонились от обязательных прививок.

До встречи с командой ФРГ оставалось три дня. Мы глотали антибиотики, аспирин, витамины, накачивались чаем с лимоном, потели и меряли температуру.

Я тоже лежал с температурой, кашлем и хрипотой, но мне еще было далеко не так плохо, как остальным. Меня переселили в кухню, и тогда я стал понимать, что такое камера-одиночка. Кроме врача, никто ко мне носа не совал, еду подавали в приоткрытую дверь. Опекали меня, как новорожденного младенца,- без вратаря ведь играть невозможно.

С помощью авральных мер команда пыталась хоть как-то, хоть с грехом пополам, поставить себя на ноги. Основная ставка делалась на силу воли, дисциплину и терпение, с которым пациенты подвергали себя лечебным процедурам.

Хоккеисты ФРГ в Инсбруке играли хорошо. Об этом свидетельствуют их бронзовые медали. Поэтому даже независимо от критического состояния здоровья нашей команды к ним следовало относиться серьезно, а уж в данной ситуации победу над ними со счетом 7:4 мы встретили с благодарностью. Я стоял в воротах с температурой и после матча был уверен, что при нормальных обстоятельствах я бы не пропустил половину из этих шайб.

Оставался последний, самый трудный, матч. С советской сборной. Мы все ждали, не появятся ли и у наших соперников признаки гриппа. Каждое утро ребята выползали из пропотевших постелей к окнам и смотрели, как чемпионы мира выбегают на зарядку. Смотрели и считали, но их всегда было ровно восемнадцать. Все здоровые и свежие, как огурчики.

Перед олимпийскими играми благодаря нашей хорошей форме считалось, что у нас были определенные шансы на победу. Но теперь, в матче с такой лазаретной командой, советская сборная была сверх очевидным фаворитом. Мы проиграли со счетом 3:4. Но каковы же были причины проигрыша?

Мы хорошо начали игру и быстро забили голы. А потом звенья неумолимых фактов сплелись в одну цепочку. Не засчитанная спорная шайба Мартинца, неиспользованное преимущество пятерых против троих, удаление Эды Новака перед самым концом за действия, которые в ходе любой игры остаются без внимания и без наказания десятки раз.

Да что там спорная шайба или удаление, их можно рассматривать под разными углами и оспаривать без конца. Но эти неиспользованные численные преимущества! А ведь сколько времени мы уделяли их обработке перед Играми. Чуть ли не ежедневно на протяжении двухнедельных сборов. Еще перед самым отъездом мы провели на пражском стадионе «Славии» тренировочные матчи с юниорами, причем два периода — только в большинстве, пять против четверых, а в случае удаления игрока соперника — и пять против троих.

Насколько мне было видно с другого конца площадки, играя в большинстве, наши слишком мало бросали по воротам. Особенно защитники. Ведь при игре в большинстве им проще всего выкатиться с шайбой вперед и пробить по воротам. Простая формула: не бросишь шайбу — не забьешь. Если шайба идет по льду или над самым льдом, может случиться всякое. Шайба может отскочить от конька, от клюшки, от ног, ее можно подправить, добить, заслонить от вратаря — так рождаются голы. Короче, голы не всегда забиваются только в результате тщательно продуманной, подготовленной многоходовой комбинации, которая завершается закатыванием шайбы в пустые ворота.

Разочарованные сидели мы в раздевалке после матча — ведь самая драгоценная медаль была невероятно близка. Только потом, вечером, мы постепенно разговорились о тех злоключениях, через которые пришлось нам пройти. Мы решили, что все кончилось не так уж плохо, что наши болельщики примут и это «серебро», они ведь сами могли убедиться: мы сделали все, что было в наших силах. И еще мы говорили о том, что тучи из Инсбрука обязательно должны рассеяться, раз уж даже в их тени нам удалось превзойти самих себя. И, думаю, все мы вспоминали об этом, когда через пятьдесят дней после того, как в последний раз прозвучали олимпийские фанфары, мы стояли на церемонии награждения победителей в Катовицах и слушали звуки чехословацкого гимна.

На этом чемпионате тренерам удалось сплавить опыт старых бойцов с неукротимым азартом и дерзким бесстрашием молодых. Они сумели привести в действие безукоризненно отлаженный механизм, двигателем которого были хоккейное мастерство и воля. Команда стала фаворитом в ходе чемпионата и уверенно справилась с этой ролью. Свои победы она одерживала убедительно, с высоким счетом.

«Чехословаки продемонстрировали отличную физическую форму и стойкость, технику и тактику, психическую стабильность и скорость, целесообразность и красоту, открытость и безошибочное остроумное решение сложных комбинационных ходов», писала одна газета.

Чехословаки в четвертый раз в истории хоккея стали чемпионами мира и в четырнадцатый раз — чемпионами Европы. Они прошли весь чемпионат без единого поражения; забили больше всех голов и меньше всех пропустили; завоевали приз «джентльменской игры», констатировала другая.

Меня же директорат ЛИХГ опять назвал лучшим вратарем первенства. Четыре моих товарища по команде заняли первые четыре места по канадской системе оценки. Владимир Мартинец стал самым полезным игроком чемпионата, следующие места заняли Ирка Новак, Милан Новый и Иван Гпинка.

Кроме того, Мартинец, Новак и Новый были признаны лучшими бомбардирами турнира. В команде «всех звезд» я оказался вместе с Поспишилом, Мартинцем и Новым. Меня порадовало, что я получил больше всех голосов: сто пятьдесят девять голосов журналистов из ста девяноста.

В тот вечер, в воскресенье 25 апреля 1976 года, мы чувствовали себя смертельно усталыми. И очень счастливыми.